Рассказы о. Сергия Хресина

 

Места и события изложенные в рассказах, связаны с затерявшимся в лесах Ильинским приходом. Это во Владимирских краях, вдоль среднего течения реки Киржач. Я много лет ходил со своими учениками и друзьями в походы в эти чудесные места.
Будучи далек от всякого понимания  Православной Веры, из-за любопытства, приводил детей поглазеть на архитектуру храма, его внутреннего убранства. Ничего не понимая, что там происходит? О чем поют? Что просят, опускаясь на колени  и рисуя на себе крест?
Однажды нам разрешили посидеть на скамеечке около входа. Мы тихо наблюдали за молящимися. Одна старушка, слева от прохода, долго молилась, часто крестясь и кланяясь. Кто-то спросил меня:
-А о чем она молится? Я не знал, что ответить. О молитве я знал только рассуждения одного автора из книги «Психология религии». Он говорил о том, что человек получает помощь от самого себя. Молится, покупает свечи, кладет на канон подарки. Проговаривает  священнику свои чаяния и горести, как бы поплакал в жилетку, и ему становится легче и болезни как бы отступают. Просит у Бога, а получает от самого себя.
-Да, наверно, что-то для себя – ответил я.
-А давайте спросим у нее?!
Когда старушка закончила свои поклоны, мы к ней с вопросом.
-Бабушка, прости, а о чем ты молишься ? Ответ был неожиданный и обескураживший меня.
-Да за Вас ! Касатики!
-А за чем же за нас-то, бабуль?!
-За то, что без Бога живете!

Молитвами этой старой женщины, Господь, постепенно, вразумлял меня, посрамляя все мои прежние понимания себя и мира. Я крестился в этом храме. Затем крестил своих детей. Венчался. Стал прихожанином, хотя настоятель, отец Палладий, называет нас приезжанами, так как из местных мало, кто посещает церковь.
Со временем походы с детьми заменились наездами, для помощи в хозяйственной деятельности храма. Ремонт, строительство, заготовка дров на зиму.
Помогая храму, спасались сами.
Труд Христа ради – праздник для души.

ЖЕРТВА

Заготавливаем дрова березовые для храма.
За    селом Ильинское на горе  начинается  березовая роща и тянется
километра два до вырубки. Вот на границе рощи и вырубки мы и валим. Точим цепи, заправляем баки, налаживаем пилу, команда «по коням». Андрей с отцом Антонием прыгают в кузов, прихватив с собой топоры и питьевую воду.
Осень выдалась теплой и сухой. В лесу жарко, как летом, порой раздеваюсь до пояса.
Сначала валим штук десять, это как раз на одну загрузку. Потом пилим стволы на чурки по метру. Затем загрузка и домой. Я с пилой, мужики со слегами. Когда валю, они толкают слегами, чтобы береза упала туда, куда нам надо, но она порой падает, куда надо ей: бывает, встает колом, облокачиваясь ветками на макушки других деревьев. Тогда цепляем ее к «66»-му и укладываем как надо.
Бывает, падает в сторону, с которой упираются слеги, тогда подается команда «от винта» – кто куда.
Пару раз мне заехало по ногам, один раз – по плечу. До сих пор чернеет на плече синяк. И все же при всех наших доморощенных способах валки дров Господь, слава ему, хранит.
А все же  жалко каждое дерево. Береза – дерево красивое: прямая, белая, как свеча, крона негустая, светлая. В березовом лесу особая прелесть. Чисто и ясно на земле, задерешь голову - и там просторно и высоко.
Но храм Божий со своими росписями, иконами, чудной аргуновской резьбой пропадает без тепла и сухого воздуха. Сырость и плесень уничтожат все. Да и народ богомольный зимой жмется поближе к печке. А самый жар только от березовых полешек. Они потрескивают, горячий воздух поухивает в дымоходах. В храме становится уютно, тепло, надежно.
И горят родимые березки ради храма, во имя Христа, во славу Божию.
В первые века, когда были страшные гонения на христиан, они, будучи твердыми в вере своей, погибали от пыток, меча и пламени. Одни мученической смертью своей укрепляли веру у оставшихся. На память приходит житие святой великомученицы Софии с дочерьми Верой, Надеждой и Любовью, замученных и казненных во имя Христа. Как они жили, плохо сохранилось в памяти людской, как умирали за свою веру, христианский мир не хочет забывать.
Не важно, как мы рождаемся, растем и умираем, важно, для чего мы рождаемся, чем живем и возрастаем и во имя чего умираем.
Господь попускает гибель лучшему: березе, праведнику, святому, мученику, Иисусу Христу – ради оставшихся.Ради слабых, немощных и нас, грешных. Чтобы тела наши не погибли от холода, души наши не погрязли в грехах и чтобы мы путем Христовым пришли в царствие Господнее его.
Дай, Боже, и нам достойно умереть, да не ради тлена, а ради жизни вечной.
Господи, помилуй.


КОЛОКОЛЬНЯ, РОГА и КОПЫТА

Это было давно, еще до войны. Храм в Ильинском не был закрыт коммуняками, еще не была разграблена церковная котельная, не были сброшены со звонницы колокола.
Шла размеренная деревенская жизнь. Взрослые трудились, дети подрастали, священники правили церковные службы. Стояла летняя жара. Церковные двери на паперти были раскрыты, чтобы сухой и горячий воздух просушил стены и росписи на них. Воздух, напоенный запахом цветущих трав и хвойным настоем окружающего леса, проникал в храм и далее, как по дымоходу, поднимался по этажам колокольни до самой звонницы.
И вот этот путь - от дверей паперти до звонницы по деревянным лестницам колокольни – решила проделать чья-то деревенская коза.
Она не только благополучно проделала этот путь, но и умудрилась через перила звонницы перебраться на карниз, опоясывающий всю колокольню в виде ломаной линии. По этому карнизу коза какое-то время спокойно гуляла, созерцая сверху копошащийся под ее ногами мир.
Но настало время и козе спускаться с небес на землю. Да не тут-то было – обратно выбраться с карниза на площадку звонницы не безопасно и сложно даже ловкому человеку.
И коза огласила окрестности Ильинского громким и жалобным: «Бе-э-э!»
Священник, увидев козу-верхолазку, стал искать мужиков, чтобы они сняли бедолагу с колокольни. Внизу у реки стояло поселение из трех-четырех домов, в которых проживало семейство Пегасовых.  И деревня носила название Пегасовка. Жил там Пегасов Лука – мужик небольшого роста, но коренастый и недюжинной силы. От его кулаков редкий драчун мог устоять на ногах. Мужики в деревне его побаивались. Вот этого Луку батюшка за бутылку спиртного и уговорил снять с колокольни орущую козу.
Поплевав на широкие ладони, Лука потер свои крепкие руки, перелез через ограждение звонницы, спустился на карниз. Держась одной рукой за кованую решетку ограждения, другой  ухватил упирающуюся козу за рога и просто перебросил ее через перила как какой-то мешок с сеном. Благополучно сволок козу вниз по лестницам до дверей паперти и пинком отправил гулять туда, где ей это более приличествует, получив за это все из рук священника обещанную бутылку.


СВЯТАЯ

Священник Свято-Георгиевского храма отец Палладий – мужчина огромного роста, с большими крупными руками и размером обуви «сорок последний». Лицо украшено густой рыжеватой бородкой. Волосы заплетены сзади в толстую косу. По храму перемещается быстрым шагом, отмеряя по полтора метра на каждом «шажке». Голосом обладает приятным: звонким басом. Возгласы во время службы слышны во всех уголках храма.
Кадильница у о. Палладия с колокольчиками. Кадит обстоятельно, не торопясь, обходя в храме все иконы и всех предстоящих, отдушку ладану подбирает сам и поэтому запахи получаются манящими. Благоухающий дымок хочется вдыхать и вдыхать.
Будучи начинающим, о. Палладий получил от одного священника наставление о том, как надо кадить в храме.
Иной бежит по храму и машет кадилом, будто говорит всем стоящим: «Хочешь - нюхай, хочешь – нет». А ты кади не торопясь, словно приговариваешь про себя перед каждым: «Н-ю-ю-хай! Ню-ю-хай!»
На исповеди о. Палладий при своем росте глубоко наклоняется над исповедующимся, со стороны будто накрывает его сверху своим телом, как епитрахилью. И слова исповеди словно возносятся кверху.
Однажды подошла на исповедь одна старушка. Священник склонился над ней и внимает ее словам. И вдруг о. Палладий выпрямляется во весь свой рост, широко разводит свои огромные руки в стороны и громко произносит, немного растягивая: «Святая».
Мы стоим рядом в недоумении. А вечером о. Палладий рассказал про «святую» старушку.
Подошла она на исповедь, да вместо покаяния начала рассказывать о том, как живет: плохого никому не делает, никого не бранит, не корит, чужого не берет и т.д. Священник спрашивает ее о проступках, а она твердит одно и тоже: «Не имею, - говорит, - никаких грехов, батюшка».
Ну, о. Палладию ничего не оставалось, как только объявить о том, что она «святая».


СРЕДА И ПЯТНИЦА

Живет в селе Ильинское, в церковном доме, матушка Манефа. Несет непростое  монашеское послушание: кухарит, ведет нехитрое хозяйство при батюшке. Родом она из Купреева Гусевского района. Прожила простую и незамысловатую жизнь: сколько себя помнит – всегда с храмом, всегда со службой и молитвой.
Уж не знаю, все ли такие в купреевском крае, но матушка Манефа – великая рассказчица. Истории, которыми она щедро делится со всяким слушателем, приключились или с ней самой, или с кем-нибудь из ее знакомых.
За несколько лет моего знакомства с матушкой, я услышал множество случаев, порой по 2-3 раза одну и ту же историю, но всегда с новыми подробностями и отступлениями.
Начинает свой рассказ матушка всегда как продолжение разговора, начатого кем-то из посетителей сторожки. И смысл рассказа или подтверждает или опровергает рассказчика. «А вот у нас был такой случай», - обычное начало матушки.
Вот и в последний свой приезд я услышал такую историю.
В православии с веками утвердилось несколько постов в году, когда верующий сознательно ограничивает себя в еде, в развлечениях, в обыденном ради Христа, ради событий, связанных со Спасителем. Продолжительность поста различна: от одного дня до нескольких недель. Однодневные посты совершаются каждую неделю: по понедельникам, средам и пятницам. Понедельник – день поминовения ангела-хранителя, дарованного нам после крещения; среда связана с предательством Иисуса Христа его учеником Иудой; пятница – распятый Иисус мученически скончался на кресте.
Многие верующие почитают эти дни недели, иные постятся в эти дни всю свою жизнь. О важности соблюдения поста в среду  и пятницу и поведала своим слушателям матушка Манефа.
По сей день живет у них в селе баба Маша – глубокая старушка, которой уже под 90 лет.
Как-то после войны поехала баба Маша в Гусь: корову сдавать. Колхозный шофер довез ее до города, да дожидаться не стал. Баба Маша решила добираться до дома сама. За хлопотами с коровой день пролетел незаметно, свечерело, дорога до дома не близкая, да и транспорт попутный теперь уж не сыщешь. Решила проситься на ночлег. Повстречала на улице женщину, да и рассказала, что добраться до дому не может и не знает, где на ночлег остановиться. Женщина пригласила бабу Машу к себе домой, только предупредила, что мужик ее к 12 со смены возвращается, как бы возражать не стал. «Да я тогда сразу и уйду, если что», - сказала баба Маша.
На том и порешили. Хозяйка угостила гостью чем смогла, попили чаю, посудачили о том, о сем, да и уложила ее спать в соседней комнате.
После 12 вернулся с работы муж и накинулся на жену за то, что чужих на постой в такое время пускает. Женщина рассказала ему историю бабы Маши.
-    А, так она корову сдала, значит при ней и деньги большие. Такой случай упускать нельзя.
-    Да ты что, дурень, задумал, у нее детки малые, - вступилась женщина. А мужик ни в какую.

Баба Маша не спит: весь спор-то их слышно.
-    Ну и попала я, убьет ведь.
Зажала деньги в руке и думает: «Отдам я их ему, только бы живой оставил».
А тут стук в дверь. «Ну, - думает баба Маша, - их тут целая шайка. Эти уж точно убьют и не остановятся».
Хозяин спрашивает недовольно: «Кого там несет в такое время?» А в дверях два мужика.
-    У вас тетка Маша? Мы за ней, пусть выходит, с нами поедет.
Баба Маша выскочила – скорей бы подальше от этого дома. А мужики-то оказались здоровенными, незнакомыми. Один с одной стороны пристроился, второй – с другой.
Тут баба Маша и взмолилась: «Касатики вы мои, отпустите вы меня  ради Христа, у меня и детки малые в деревне остались. Взять-то с меня нечего».
А они в ответ: «Баба Маша, да мы ж только тебя вызволить и пришли. Иди с Богом!» А она опомниться не может от радости такой: «А как зовут-то вас?»
-    Меня, - говорит один, - Среда.
-    Меня – Пятница, - ответил другой.
И исчезли. Оглянулась баба Маша: стоит она недалеко от привокзальной площади. Вбежала в зал ожидания, а там народу полно: мужики да женщины ждут утреннего поезда. Подсела к ним сама не своя от столь счастливой развязки.
«А вы говорите – пост. Вот вам и среда да пятница. Нужно почитать, коли они так народ спасают», - добавила от себя матушка Манефа.
А бабушка-то та, баба Маша, до сих пор как меня увидит, так про этот случай и рассказывает, такая светленькая, такая ладненькая старушка.
Храни ее Господь!


ТИГРИНЫЕ НОГТИ

Когда я, после своего крещения, стал чаще наведываться в Ильинский храм и гостить у священника о. Палладия, меня многое поражало, как мирского человека. И то, что здесь происходило, порой не увязывалось с тем, что я видел и к чему успел привыкнуть.
Приезжал я, как правило, посреди недели: во вторник вечером и на всю среду. И вот в один из приездов попадаю на вечернюю службу. В храме из прихожан никого. Батюшка в алтаре, матушка Манефа где-то за печкой, кто-то на клиросе поет. Входящий видит пустой храм. Служба идет своим порядком. Открываются царские врата, батюшка выходит на амвон и приветствует пустой храм, провозглашая: «Мир Вам!»
Я озираюсь кругом, кому это «Вам» говорит батюшка? Оказывается тем, кого сейчас нет в храме, но тем, которые есть на Земле.
На клиросе что-то перепутали или пропустили. Батюшка строго выговаривает чтецу, чтобы не торопились и читали все, не пропуская.
А у меня мысль: «Да для кого эта полная служба, в храме ни души. Закончили поскорее, да пошли чай пить». «Пить чай»,по церковному – это сидеть за столом и общаться с батюшкой и матушкой.
Служба продолжается по уставу, без сокращений и пропусков. На клиросе кто-то поет высоким детским голосом. Когда служба закончилась, мы с Манефой сидим на лавочке и дожидаемся священника, который складывает служебное одеяние и дает наставления клиру. С клироса спускается маленькая согбенная старушка, за ней идет батюшка. Я смотрю а где же еще человек, певший таким чистым и высоким голосом всю службу.
Я спрашиваю у Манефы: «Матушка, а кто это пел сегодня на службе?»
-    Да вот матушка Магдалина и пела.
-    А с ней кто еще таким девичьим голосом?
-    Так она и есть наша девочка-старушка, больше некому.
Прошло много лет. Матушка Магдалина постарела еще больше: потеряла слух, ослабло зрение, и она перестала читать и петь на клиросе. Но на службе все равно стоит, но не на правом, где певчие, а на левом крыле – за иконой Казанской Божьей Матери, где нет никого.
А вчера приходит ко мне в мастерскую матушка Магдалина и просит кусачки, ногти подстричь.
-    А у меня таких нету.
-    Да как же нету кусачек-то?
-    Нету, матушка, прости, вот только гвозди кусать да всякую проволоку.
-    Так мне такие и надо!
-    Ногти такими кусачками? – удивляюсь я.
-    Да. Катерина, покойница, все время на ногах кусачками-то, а тут подевались куда-то.
-    Так ножницами.
-    Так ножницами трошки никак. Они же выросли толстенные, ну как у тигра.
Я представляю, как матушка будет орудовать кусачками, но все же одалживаю ей на день эти кусачки, которые оказывается, могут кусать и «тигриные ногти».


БОМ – ДРУГ КУРЕЙ

Несколько лет назад появилось у батюшки Палладия два щенка. Привез их в подарок один священник. Девочка черная как уголек, а мальчик светлый: желто-песочного цвета. И назвали их Тиля и Бом. Озорные были щенки, особенно отличалась Тиля. Лазала по загородке как по шведской стенке: поставит передние лапы повыше, зацепится, да еще мордой помогает, затем, как по лесенке переставляет поочередно задние лапы. И так до самого верха, а там перегнется на брюхе и кувырк вниз.
Долго мы с батюшкой воевали с этой скалолазкой. Наращиваем и наращиваем высоту загона, а она только совершенствует свое мастерство. О том, что Тилька снова удрала, мы узнавали от Бома. Ему, как он не старался повторить Тилькины выкрутасы, не удавалось взять такую высоту. А погулять на воле ой как хотелось. Тогда он начинал от отчаяния выть на всю округу. Этим воем он и выдавал нам очередной Тилькин побег.
Прекратились эти безобразия только тогда, когда догадались переставить верхнюю слегу вовнутрь загона. Но недолго праздновали мы победу. Тилька снова удрала, сделав подкоп под нашим «надежным» сооружением.
Со временем матушка Иоанна переселилась в новый дом и Тильку взяла с собой. В загоне остался один Бом.
Матушка Манефа решила развести курей. Подложила под наседку два десятка яиц, и появились вскорости цыплятки. Шумливые, непоседливые, лезут во все щели, суют свои клювики-носы во все дыры. То в сетке один застрянет: ни вперед, ни назад. Орет, надрывается. Другой в дровняке щель найдет – залезет, а вылезти не может. Усмотреть за ними не могла ни наседка, ни Манефа.
Один глупенок залез к Бому в загон. Бом пес молодой – бросается на все, что движется, ну и замял до смерти этого куренка. В другой раз стали загонять в курятник кур и подросших цыплят, а один залетел на дровник. Мы его с Манефой шукать, а он взял, да и слетел от нас на Бомкину территорию. Бом замял и его. Манефа плачет: эти с трудом выхоженные ею цыплята гибнут один за другим. Двух крысы загрызли, несколько штук задрал грозный церковный кот Мямлик, а тут еще Бом замял очередного.
Батюшка строго наказал Бошку.
Со временем все успокоилось. Цыплята повзрослели, перестали носиться, где попало. У каждого была своя территория: у Бома своя, у курей – своя. Но все понимали, что куры сдуру могли вновь в последний для себя раз посетить Бошкину вотчину.
Так и случилось. Вовка, юный послушник, увидел, как залетела к Бому очередная жертва, и с воплем: «Курица у Бома», - побежал сообщать Манефе.
Манефа, схватив кочергу, выскочила во двор спасать курей. И видит такую картину. Бом, этот гроза курей, давитель непрошеных гостей, носом выталкивал хохлатку из своего загона в щель между жердями. А та упирается, расправив крылья, кудахчет и не желает уходить. Бом настойчиво продолжает ее выталкивать, как бы говоря: «Уходи ты отсюда, а то мне из-за тебя снова попадет».
Ну, смеху-то было.
После этого куры по одной или все вместе, да еще и с петушком в придачу, спокойно ковырялись в земле Бошкиного загона, доклевывали из Бошкиной миски остатки пищи. Бом безучастно валялся где-нибудь под забором и даже не глядел на них, думая про себя: «Чего тут, собственно, волноваться, куры недалекие, что с них взять. Главное, что я их не трогаю, батюшка не трогает меня. Вот так и живем будто бы дружно. А пусть куры думают своими куриными мозгами, что я их друг. Мне все равно».
Бом сладко зевнул, опустил свою голову на передние лапы и задремал.

P.S.
Как-то поздней осенью, в промозглую пору, когда с серого неба падает снег вперемешку с дождем и под ногами месиво из грязи и мокрого снега, я добирался до храма. Проходя мимо загона, вижу, что Бом сиротливо валяется в противоположном от своей будки углу весь мокрый и жалкий.
Я ему кричу: «Бом, ты чего это мокнешь под дождем, дурашка? У тебя что, будки нет?»
Перевожу взгляд на будку и вижу, что на Бошкиной подстилке, расфуфырившись и спокойно глазея из-под укрытия на разгулявшуюся непогоду, сидит раздовольная курица.
- Ну ты, Бома, и даешь! Нам бы такое смирение – и мы бы были блаженнии.


УВИДЕТЬ ДЯДЮ ФЕДЮ
/история, имеющая только одно начало/

Где-то с месяц назад, в очередную мою поездку к о. Палладию, не доходя еще до реки в лесу, повстречал я одного человечка. Еще издали я заприметил малыша в валенках, шапке, огромном пальто и всего закутанного шарфом. Сзади за ним волочились санки. Ну Филиппок, да и только.
Не доходя до меня метров 30-40, он уже кричит, растягивая: «Здраствуйте-е-е-е!»
-    Здорово, Филиппок, - ненароком вырвалось у меня.
-    Далеко ли ты один?
-    В Санино.
-    А нестрашно одному-то?
-    А чего бояться, я иду, кругом смотрю, постою, отдохну и опять иду.
Пожелав ему доброго пути, я пошел своей дорогой. Это была наша первая встреча.
Через неделю мы уже встретились с Филиппком в Ильинском. Я уже выходил из леса, а он спускался с горки. Все в том же одеянии и с теми же санками.
Я решил опередить его на этот раз и метров за 50 кричу ему:
-    Здорово, Филиппок!
-    Здравствуйте !
Теперь я его разглядел повнимательнее: ростом на голову ниже моей дочки Аси, длинные, курчавые волосы и широко открытые глазенки.
-    Ты снова до станции?
-    Ага, неохота, да посылают.
-    А что везешь-то?
-    Творог. Бабушка сделала, везу к о. Арсению (о. Арсений – настоятель Санинского храма)
Мне захотелось подарить что-нибудь этому маленькому труженику. Валентина положила мне в дорогу огромный апельсин. Вот его я и вручил моему юному знакомому, дорога которого только начиналась, а моя уже закончилась.
Я рассказал матушке Манефе о своей встрече с малышом. От нее узнал, что зовут моего Филиппка Ванюшкой.
Через день у колодца я встретил своего приятеля на лыжах. Он кубарем скатился с горы. Я решил извиниться за то, что прозвал его Филиппком. А он простодушно махнул рукой:
-    А мне все равно.
-    Ну тогда разреши, я тебя так и буду величать Филиппком.
Образ этого паренька до того слился с этим именем, что мысленно вспоминая его, я все время сбивался на имя Филиппок.
Воскресение, 17 апреля. Со мной приехала Аська. Река растеклась. Мосты разобрали. Переправой служила наша байдарка, которую сначала все страшно боялись: а вдруг перевернется или порвется, не справишься с течением, река унесет.
А теперь даже очередь – кому работать на переправе и затем кататься вдоль затопленных берегов Киржача.
Встречал нас Андрюха (парнишка лет 17 с Карабанова) да матушка Иоанна (бывшая Наталья, теперь пострижена в монахиню Иоанну в честь Святого Иоанна Крестителя). А обратно «паромщиком» работал сам отец Палладий.
Настя легко подружилась с Ванюшкой. Вместе стояли службу, вместе обедали и проводили время до самого вечера. Наутро только встали, а Филиппок уже тут как тут. Помогали по хозяйству: мели полы, чистили подсвечники в храме, грабили мусор перед храмом.
После обеда м. Иоанна подарила им по две книжки Корнея Чуковского с яркими картинками: «Мойдодыр» и «Федорино горе». Попросили почитать. Текста-то на 10 минут, а читал я добрых полтора часа. По первому разу я прочитал все целиком. Второй раз я читал начало, а они хором наперегонки  - конец. Например, я читаю: «Одеяло», а они: «Убежало»; я: «Улетела», они: «Простыня».
В третий раз я им сказал, что читать больше не буду, но буду показывать, а говорить наизусть будут они сами.
Что тут началось. Хохоту было столько, что животы заболели.
Чуковский пишет: «Одеяло убежало, улетела простыня и подушка, как лягушка, ускакала от меня. Я за свечку – свечка в печку. Я за книжку – та бежать и вприпрыжку под кровать. Я хочу напиться чаю, к самовару подбегаю, но пузатый от меня убежал как от огня".
Сижу с ними на кровати и начинаю: хватаю одеяло и показываю на дверь, машу руками и хватаю простыню, показываю на подушку и т.д.
Они вместе криком кричат, радуясь, что понимают то, что я показываю. Остальное можете себе представить: как я показывал «пузатого», или как из маминой из спальни выбегал кривоногий и хромой.

На следующий день нужно было кого-то переправить на тот берег. Дети увязались за мной. Спорили, кому нести весла. Умолили покатать. Я усадил их в середину на телогрейку и прочитал правила поведения на водах, предупредив, что если лодка перевернется, я спасаю только одного, другой – утонет.
Сидели, как вшитые. А после спорили, кто сколько раз пошевелился да повернулся. Вечером Аська повалилась спать. Мы при свечах (под Финеево подмыло столбы линии электропередачи и три деревни сидели без света) засиделись за чаем. Разговорились о Ванюшке. Матушка Манефа рассказала, что узнала от общения с ним.
Мать развелась с отцом. У них еще девочка лет трех. Ивашка сначала жил с отцом. Но отец стал по 2-3 дня не появляться дома. Мальчишка оставался совершенно один, мать забрала его и отвезла к бабушке в Ильинское.
Ванюшка как-то пришел в храм и отстоял всю службу. Спросил, можно ли еще приходить. После этого бегает теперь постоянно. Раз была вечерняя служба. Началась поздно. Совершалось помазание. Матушка и просит за Ванюшку: «Батюшка, да ты его здесь помазай, да пусть бежит домой спать». А Филиппок: «Нет, я буду со всеми». Так и простоял всю вечерню и дождался таки своего помазания.
Ждет, когда приедет к нему мамка. Обещала привезти ему подарок. Он не по-детски рассуждает: «Наверное, у мамки денег нету, не на что подарок купить, поэтому и не едет. Ну и ладно. Когда будут, тогда и купит». «А до папки-то знаешь как доехать?» – спрашивает Манефа.
-    Знаю, сначала на поезде до Александрова, потом пересадка на Загорск. В Загорске нужно садиться на автобус, у которого бок помятый, он всегда туда едет, где папка.
В храме всегда ставит две свечки, одну на канон, другую – Божьей Матери за упокой души дяди Феди, которого недавно убили.
В воскресение Ванюшка себя неважно чувствовал, все пил святую воду да ложился на лавочку, а после причастия его даже вырвало.
-    Я хотел на улицу бежать, да не успел, - виновато выговаривает он.
-    Что ж ты не сказал никому, что плохо тебе? А  если ты умрешь, что тогда?
-    Тогда увижусь с дядей Федей, - грустно говорит Ваня.

Вербное воскресение. Река резко спала. Освободились верхние троса подвесного моста. Два-три удара веслом и я на том берегу, благодаря паромщику Андрюшке. Прежде чем попасть на службу, пришлось переобуваться в валенки, потому что когда переходил разлив после Старовского поля, пред самым лесом нога соскользнула с плавающей и тонущей слеги. Весенняя талая вода прохладой окутала левую ногу. Правая говорит: «Я  тоже хочу». И я ее уже сам по своей воле и с ее согласия пускаю вброд вдоль коварной слеги.
Филиппок уже здесь. Служба идет своим чередом. Сегодня в проповеди батюшка поминает воскресение Святого Лазаря, вход Господень в Иерусалим. Когда восторженный народ стелил на пути Христа свои одежды, цветы и ветви финиковых пальм. И дети, чистые души, Божии кричали: «Осанна! Осанна сыну Давидову!»
Ванюшка нетерпеливо посматривает на церковные часы: «Еще часик! Уже скоро, еще полчаса». Выносят чашу. Ванятка уже перед вратами. Звучит благодарственная молитва причастников. Я стою справа от печки перед престолом пророка Ильи. Ванюшка на корточках, упершись спиной в основание печки, держит в своих ладонях просфорку и осторожно откусывает. Но как ни старается, крошки все равно проваливается сквозь детские пальчики и падают на пол. Ваня слюнявит указательный палец, крошки хорошо прилипают к нему и Ванюшка отправляет их туда, где им должно быть.
Благодарю господа за то, что сподобил меня быть свидетелем этой трогательной для души сцены.
За обедом Ваня, как и Настя, воротит нос от первого. Стимулом для очистки тарелок становится новость о гостинце, который лежит в моей сумке, собранной для него мамой Валей. Получая подарок, Ваня вслух говорит сам с собой: «Надо поделиться с матушкой… пополам (шоколадку)»
За общим столом узнаю новые подробности нелегкой Ванюшкиной судьбы. Отец пьет, мать пьет. Отчим хуже их обоих. Напьется, требует денег. Получает их только после избиения матери. Об этих сценах Ваня рассказывает сам.
Эти дни он жил у матушки Иоанны. Славик (дядька его лет 36-38, не работает, ворует, пьянствует) наварил себе зелья и упивается до чертиков. Бабушка уехала на Пасху к родным. Хозяйство оставила на сына-пропойцу и на мальца. Когда ему предложили уйти к о. Арсению в Санино, он деловито протянул: «Ну-у у меня же хозяйство! Бабушка наказала смотреть!»
Матушка за эти дни умыла его, приодела. Подарила ему рубаху и кроссовки. До этого он шлепал в бордовых не по размеру резиновых сапогах и в толстых шерстяных носках. Ноги были сырые с утра до вечера. Теперь вид другой: чистые джинсы, свитер от спортивного костюма и кроссовки. Бегать и двигаться стало легче и веселей. Хотя и до этого он всегда был готов сбегать куда-нибудь, выполнить какую-нибудь просьбу: принести, передать, сказать и т.д.
Господи, храни душу раба Божия Ванюшки – «Филиппка».

ПОКРОВИТЕЛЬНИЦА и ЗАСТУПНИЦА
наша
ПРЕСВЯТАЯ БОГОРОДИЦА

Все плотницкие дела при храме делает неизменный Нестерыч. Зовут его Николаем. Я же его в шутку иногда величаю Нестерпыч. Нестерыч  отличается деловитостью, солидностью и неторопливостью. На всякое деяние или любое предложение он отвечает: «Будем посмотреть». Помогает ему Александр – круглолицый, розовощекий, молодой мужик – муж Нестерпычевой дочери Галины.
Живут они в соседней деревне Санино - в пяти километрах от нас. И вот в позапрошлый год завели они корову. Радуются на нее, не нарадуются. Нестерыч косит, Александр доит. Крова так привязалась к Александровым рукам, что никого, кроме него, к дойке не подпускает.
А тут осенью коровенка эта пропала. Вечером со стадом не вернулась. Где-то отбилась и заплутала. Облазили все деревни вокруг. Время холодное, конец октября. Выпал мокрый снег. Ночью подмораживает, днем слякотища и грязища. Разыскивая ее по окрестностям, Александр добрел и до Ильинского. Весь промокший и продрогший зашел к матушке Манефе обогреться и поделиться горем. За горячим чаем рассказал о досадной пропаже.
У Манефы одно средство на все случаи жизни: молитва к богу и его святым угодникам.
Батюшка с Александром пошли в храм, отслужили молебен. И вот на праздник иконе Казанской Божьей Матери Александр, несмотря на то, что родственники отчаялись и были уверены, что поиски напрасны, решается на поиски в последний раз. За эти дни Александр обошел все деревни, лежащие в пяти километрах от Санино. Поблизости оставалась только одна в стороне, но до нее километров семь. Вот туда и решил дойти Александр. Добрался до деревни. На краю стоит ферма. Ноги сами собой повернули к ней.
Зашел, переговорил с доярками:
-    Не случалось ли видеть отбившуюся корову, такую-то да такую-то?
-    Да это не ваша ли? Уже неделю у нас живет. Мы уж ее и на постой определили.
-    Доится хорошо, мы уж попривыкли к ней.
Александр к корове. По кличке ее зовет, причитывает: «Ах ты, бедолага моя, пропащая». А она и ухом не ведет, жует себе. С новыми подружками ей, вишь, веселее.
Пришлось на веревке силком тащить ее от фермы до дома. После такой радости приехало на воскресную службу все Нестерычево семейство: жена Зинаида, дочь Галина, Александр и внучка Иришка.
Навезли подарков батюшке с Манефой и службу благодарственную заказали. Вот так Господь помогает тем, кто уповает на него.
Слава тебе, Господи! Слава тебе!


ДЯДЯ ВАНЯ – «БЕЗРУКИЙ»

Меленки, Гусь-Хрустальный, Тащилово, Колпь, Купреево – вот родные на слух места матушки Манефы. Много Божьего люда вольно или невольно вторгалось в матушкину жизнь: одни спасали ее от болезни и смерти, другие умиляли ее своей благочестивой жизнью, кому-то были нужны ее молитвы, кто-то своей молитвой помогал ей самой. И сплеталось все это в жизненное кружево Манефы, украшенное простой христианской верой.
Долгое время жил в их окрестностях пожилой человек, которого все знали и звали его  дядя Ваня - «безрукий».

Исполнилось Ивану 19 лет. Настало время и ему обзавестись семьей. Невеста нашлась из местных. Венчание происходило в местном храме.
Стоят молодые пред иконами, проникнутые важностью события. И чувствует Иван, что правая рука его как бы немеет: сначала перестал ощущать свои пальцы, потом руку по локоть, а затем и всю руку до плеча. Священник правит службу, подходит к молодым, а жених-то не может рук поднять, не может перекреститься. Священник возмущается. А Иван говорит: «Не могу, не знаю, что с руками случилось. Висят как два пустых рукава».
Венчание не состоялось, свадьба расстроилась. Невеста, не ставшая женой, вернулась к родителям.
Иван, сразу лишенный какого-либо предсказуемого будущего, впал в глубокую тоску. Тяжело в 19 лет нести по жизни такое несчастье. Дошел Иван до мысли о самоубийстве. А без рук и это сделать сложно – ни повеситься, ни застрелиться. Один выход – утопиться.
Пришел Иван на реку, да страх обуял его. И жить так дальше не может, и грех на душу брать страшно. Заплакал Иван от бессилия, упал на землю и долго рыдал, пока не забылся в беспамятстве. Лежит, словно спит. И видится ему, что со дна реки в небо взметнулась лестница и доносится чудное пение. Кто-то хором поет: «Блаженни плачущие, яко тии утешаться».
Опомнился Иван, разом в сознание пришел. Побежал домой, рассказал все своей матери. А мать обнимает его, целует: «Да ты что ж надумал? Я ж еще жива. Я ж тебя не оставлю, помогу во всем. Живи долго, родной мой, людям на радость, мне в утешение».
Понемногу горе притупилось. Мать водила его на церковные службы, возила по монастырям и святым местам.
Невеста его после этих событий заболела и через три года, не став ничьей женой, умерла.
Господь, лишив его земной радости, одарил его с годами христианскими добродетелями: смирением, кротостью, доброй душой и чистым сердцем.
Похоронив своих родителей, Иван не остался без попечителей. В каждом доме его ждали, каждая семья давала ему кров и пищу. И каждый, встречая его, совал ему в карманы кто денежку, кто яблоко, кто конфету. Душа людей, огрубевшая от тяжелой жизни, видя безрукого калеку, теплела и изливала всю любовь и нежность, на какую была способна.
Иван объездил и исходил многие монастыри. И везде его ждали и принимали. Мать Иоанна, слушая рассказ Манефы, подтвердила, что когда монашествовала  в Пюхтицах, то и там не раз бывал дядя Ваня-безрукий.
Погостит у кого-нибудь дядя Ваня день-два и шагает дальше. Уж столько у него было почитателей, что за год только и мог всех обойти. В Купреевском краю объявлялся только на Рождество и Крещение. Как появится – по селу уже и слух пробежит: дядя Ваня-безрукий пришел. А уж каждый готовится, ждет и боится, как бы мимо не прошел.
«Заходил и ко мне, - рассказывает Манефа, - когда день, когда два погостит». Подойдет к воротам и постучит ногой. Я бегу, кричу: «Дядя Ваня!» А он: «Как узнала?»
-    Да только ты, дядя Ваня, так можешь постучать. Враз узнаю, что это ты.
Молодая я тогда была. Кормила я его как-то пшенной кашей как маленького – с ложечки. Да до того мне смешно было на это глядеть, как взрослый дядя Ваня ест с ложечки, будто прикидывается. Ну и не удержалась – рассмеялась. Да совестно стало – над калекой смеюсь.
-    Прости ты меня, дядя Ваня, тебе и так несладко от жизни твоей, а я, дура молодая, расшалилась.
-    Ну что ты, я прожил счастливую жизнь. У меня каждый день – праздник.
Особенно любил дядя Ваня читать псалтырь и евангелие. Так и носил с собой в одном кармане псалтырь, в другом – евангелие. Попросит выложить на стол, сидит и читает, а страницы перелистывает языком. И жалко его, и такая радость, что гостит у тебя такой Божий человек. И уж так расстараешься угостить Божьего посланца.
А станет прощаться, заставит выгрести все, что в карманах у него. Отказывайся – не отказывайся, все до копеечки велит выложить.
Последние годы дядя Ваня ходил уже не один: подвизался с ним ходить один монах, который и помогал ему.
Прожил дядя Ваня долгую жизнь.
«Умер около 80 лет от роду, когда я уже жила у батюшки Палладия. Духовный был человек дядя Ваня-безрукий», - закончила матушка Манефа.

МИЛОСТЫНЯ РАДИ ХРИСТА

А вот история с уклоном в сторону нетрадиционной народной медицины.
Тогда Манефа была еще ребенком, старшей среди трех девчонок. И как часто бывает у детей, если обижалась, могла совершить необдуманный поступок. За отказ Манефы поиграть с младшей сестрой, та наградила старшую ударом молотка по голове, чуть левее и чуть сзади от темени.
Врачи, боясь загноения, просверлили в черепе два отверстия, в которые пропустили бинт, каждую перевязку, заменяя его новым. Затянувшуюся было рану вновь и вновь теребили, принося ребенку новые страдания. Улучшение не наступало, поднялась высокая температура, Манефа слабела и уже не могла вставать. И ее перевезли домой.
Мама у Манефы была верующей женщиной, посты соблюдала вместе с детьми. К немощным  и страждущим относилась с состраданием и всегда помогала, чем могла.
А тогда, в послевоенное время, по стране ходило много нищих, и деревенский народ в большинстве своем подавал кто сколько мог: кто хлеба, кто одежонку какую, кто в дом пригласит отобедать.
Вот в такое время и постучал к ним одинокий нищий. Мать пригласила его в дом. И пока хлопотала о том, что подать, нищий внимательно разглядывал все кругом. Увидел лежащего в жару ребенка. «Да, сударыня, а ребеночек-то твой помирает»,- произнес он.
Мать беспомощно развела руками, поведала о том, как лечили и что все напрасно.
«А ты, голубушка, пойди в лес, да с молодой березки набери со ствола тоненькие чешуйки. Возьми свежей пахты (взбитые сливки – жидкое, мягкое масло), намажь слоем рану и выложи березовыми чешуйками. Да меняй почаще». С этим и ушел.
Мать за этот совет уцепилась, как утопающий за соломинку. И вот ведь – помогло. Пошло все на поправку, рана стала затягиваться. «Вот только вмятина осталась», - закончила Манефа, ощупывая рукой голову у  темени.

ТРИ ДНЯ и ТРИ НОЧИ


Все что случается с матушкой Манефой тесно связано с ее верой в Бога. Господь ее и не оставляет при всех ее злоключениях.
Несколько лет назад у матушки начались серьезные проблемы с желудком. Еда не переваривалась, желудок не принимал. А во время рвоты, кровь шла горлом. Батюшка, обеспокоенный ее здоровьем, хотел отвести ее в ближайшую больницу. Но  Манефа пожелала ехать к себе на родину. Батюшка согласился с условием, что матушка едет только обследоваться , а если , что серьезное, то без благословения не соглашаться ни на какое оперативное вмешательство. Лучше вернуться домой.
В таком тяжелом состоянии, с Божьей помощью, Манефушка добралась до своей районной больницы, в которой еще сохранилась ее медицинская карта. Терапевт , принимавший ее , был опытным врачом. И после словесного опроса  и визуального осмотра, направил матушку к хирургу. Манефа, взяв направление, вышла в коридор  и прикрыла за собою дверь  Но встревоженный вид врача  заставил ее задержаться  у двери. И она услышала ,как врач по телефону  разговаривал с хирургом.
-Слушай, сейчас к тебе поднимется женщина . У нее рак желудка. Ее немедленно оперировать или будет слишком поздно !
И далее медицинские аргументы  в доказательство серьезности положения.
Матушка услыхав свой приговор, произнеся  только -  «рак-дурак» . Помня напуствие священника , Манефа скомкала направление  и пошагала на вокзал, скорее
назад домой. Что переживала матушка в эти моменты можно себе представить.
И вот сидит матушка на платформе, ни на кого глядеть не может. В голове только одни слова терапевта ,безжалостные и беспощадные. Скорее бы к батюшке, поделиться бедой. Что делать теперь? Как жить?
Сидит матушка ,никого не слышит , ни кого не видит . Глаза открыты , а смотрит сквозь происходящее вокруг. И чувствует Манефа , что кто-то трясет ее за плечо и обращается к ней. Глядит , стоит перед нею монах во всем черном и спрашивает :
-Матушка , что это с тобой случилось. На тебе же лица нет?
Манефа и выложила ему все как было. Он молча  и внимательно слушал , пока матушка рассказывала . Потом сказал какие-то успокоительные слова  о надежде и вере и посоветовал попробовать старинный монашеский способ, которым якобы лечились древние подвижники.
-Три дна и три ночи нужно молиться. Спать не ложиться . Если тяжко станет молиться , то дела какие по силам делать надо только в сон не впадать.
Перекрестил ее и  ушел, как пришел.
Дома все священнику рассказала  и про случайную встречу  с монахом. И порешили они вместе три дня и три ночи молиться .Молились вместе, молились порознь. Усталость брала , за дело какое по хозяйству  возьмутся, глядишь время незаметно и проходит. Так вот и выдержали весь установленный срок , поддерживая
друг друга.
Господь всемилостив к уповающим на него.
Манефа поправилась окончательно. Желудок заработал исправно. Случались еще обострения  от потребления некоторых тяжелых продуктов, но Манефа отказавшись от них ,избавила себя и от этих случайностей. Жалеет только о том ,что ни имени , ни звания этого спасителя не узнала.
Но и за это  «Слава Богу»!

ПОЖАРНЫЕ-БАУШКИ

Разговор за столом зашел о пожарах. Кто-то вспомнил свое. Кто-то был очевидцем. Кто-то что-то слышал или где-то читал.
Матушка Манефа, перекрестясь, поведала нам историю из своей Купреевской жизни, тесно связанную с верой и Богом.
Ежели случалось загореться какому-нибудь дому, все село сбегалось на помощь. Мужики с ведрами и лопатами бросались бороться с огнем, пожилые женщины, крестясь и молясь, обходили трижды место пожара с иконой Божьей Матери в руках. Если этого по какой-то причине не случалось, верующие мужики кричали: «Где же баушки? Почему иконы не несут?»
По словам матушки, в этих случаях пожар удавалось вскоре затушить с Божьей помощью и с меньшим ущербом для верующего Купреевского населения. А случись пожар в соседней деревне, Купреевские бабушки неслись с иконами и туда.
Вот однажды был сильный пожар в деревне Тащилово, куда матушка ходила на службу в храм Николая Угодника к отцу Ивану. Время летнее, сухое-пресухое. Огонь поедал один двор за другим, перекидываясь поверху с крыши на крышу.
Народ вместе с пожарными тщетно пытался спасти каждый дом, поливая стены соседних домов, обкапывая песком. Огонь продолжал пожирать трудом нажитое людское добро.
В конце этой улицы стоит большой деревянный храм, а за ним двумя рукавами деревня продолжается дальше, там же и колхозные постройки, сельсовет, контора, склады.
С Купреева прибежали мужики, а с ними и старушки с иконами. Отец Иван в храме служить службу начал. Бабушки с пением, с иконами храм вокруг обходят. Народ богомольный взывает к Божьей помощи.
Все же удалось утихомирить огонь. Урон он нанес великий: выгорела целая улица, но храм Божий спасли.
Председатель колхоза, когда выступал на собрании, отметил отличившихся на пожаре, особенно Купреевских бабушек, которых так и назвал – пожарная команда из Купреева.

НЕ ПОМЯНЕШЬ – НЕ ПОЕШЬ

Разговорились  мы за столом с Александром о поминовении умерших. И вспомнил я одну историю из жизни матушки Манефы.
Жила у них в селе одна бабенка, работала в сельском магазине продавщицей. Да такая разбитная, горластая с грубой мужицкой речью, не прочь была выпить. Одним словом – оторви да брось.
Прошло много лет. Женщина та давно умерла. Но вот стала она являться матушке Манефе во время чтения помянника. «Читаю, - говорит матушка, - помянник, а она стоит перед внутренними очами. Я гоню ее, крещусь, а она вновь всплывает. Так весь помянник и читаю до конца».
«А здесь давеча снится мне сон, - продолжает матушка, - будто я у себя в Купрееве. Иду по своей улице в магазин. А в магазине-то за прилавком та самая баба стоит. А мне, значит, хлеба надо купить. Гляжу, лежит хлеб-то на прилавке. Я ей деньги-то даю, а она и денег не берет и хлеба не дает. Я ей говорю: «Ты что ж мне хлеба не даешь, коли он на прилавке есть?» А она мне: «А ты почто имени моего не поминаешь?»
Порассуждали мы все об этом, да порешили, что надлежит матушке Манефе вписать имя этой грешницы в свой помянник. Видно, бедной душе этой женщины тягостно на том свете, да великое облегчение для нее молитва матушки Манефы.


ЧТО ЗА ТАКЕ «ЛИМОН»?

Человек, впервые сталкивающийся с чем-то для него неизвестным, ведет себя порой странно для окружающих, которым это давно известно.
Например, человек, впервые попробовавший соленых оливок – плюется. Картофель, появившийся в России, использовался поначалу только как цветы, которыми украшали себя придворные дамы.
Вот и с Манефой произошел подобный случай.
Поехала она как-то, будучи еще молодой, с одной болящей схимницей в Москву: посетить святые места и помолиться в столичных храмах. Прожили у знакомых целую неделю. Собрались домой. Приехали на вокзал. Манефа с вещами осталась, а монахиня отлучилась за покупками. Ей при ее немощах необходимы были лимоны.
Подходит к Манефе мужчина и предлагает ей купить у него лимоны. Он купил лишние два килограмма и теперь не знал, куда их девать. И недорого, прикинула матушка, всего-то два рубля (по тем деньгам). Купила невиданного товара, в деревню такого заморского фрукта не завозили. Решила попробовать что таке за лимон. Да и куснула как следует, как яблоко кусают или как грушу спелую.
Ну и хваленый фрукт, ну и дрянь. Да давай себя ругать, что на такую дребедень позарилась, да деньги зря перевела. Мужик, видно, не дурак был, теперь небось радуется, что такую дуру нашел.
Вернулась старушка-монашка, увидала у Манефы лимоны, за которыми впустую гонялась:
-    Где же ты их, голубушка, достала? Кто ж тебя, родненькую, наградил?
-    Да забери ты их все, на кой они мне – они все равно не съедобные.

Монахиня рада-радешенька, что то, за чем она бегала, само ее нашло. Отдала она Манефе за те лимоны два килограмма апельсинов, которые она купила, не найдя лимонов.
Вот такая была первая встреча Манефы с лимоном.


ГОСПОДЬ ПРОСТИТ, А МЫ – НИКОГДА!

Страстная неделя пред Пасхой. Вторник. Завтра светлый праздник Благовещение. Явление архангела Гавриила деве Марии.
«Се зачнешь в утробе своей сына Божия от Духа Свята».
Великое таинство зачатия Девы и обращение: «Радуйся, благодатная! Господь с тобою, благословенна ты между женами».
После обеда мы остались за столом одни с матушкой Манефой. Ка зашел разговор, не помню. И вообще в разговоре с матушкой нелегко найти начало разговора. Порой кажется, что это продолжение предыдущего.
А история, поведанная Манефой, такова.
Все там же, в родной ее деревне Купреево, жила одна бабенка. Звали ее, кажется, Маргаритой. Работала где-то в сельсоветовской конторе. А переехала в Купреево из соседнего села (Колпь называется. По словам матушки люди там жили «культуристые», не то, что наши лапотники).
Так вот, бабенка эта, помимо основной работы, поднаторела в паскуднейшем для любого верующего занятии: делала на дому аборты.  Да еще похвалялась, что уж столько их переделала, что и считать перестала. Продолжая совершенствовать свое греховное ремесло, бралась за любую беременность. Один раз извела со света семимесячного. После одной неудачной казни пациентка ее чуть не умерла. В районной больнице еле вернули ее к жизни. Возбудили уголовное дело. Бабенка отсидела свое. Вернулась и снова занялась своим поганым делом. К тому же желающих совершить столь тягчайший грех не убавлялось.
Время шло. Грех грехом погонялся. Все кругом как будто знали, но продолжали убивать тайком и за деньги.
В храме Тащиловском тогда начал служить еще молодой о. Гедеон. Но строг он был с самого начала. Узнает на исповеди, кто прибегал к услугам Маргаритки, так накладывал епитимью, кому на год, кому меньше. И стоят эти несчастные бабы в храме как прокаженные. После исповеди не допускались к причастию. Весь храм, сложив крестообразно руки, торжественно выстраивается перед чашей. А они в сторонке слезы утирают
И вот чем все это кончилось.
Пришла как-то эта Маргаритка в храм на крестины в качестве крестной матери (толи сама напросилась, толи предложили ей, не знаю). Начался молебен. Младенец на руках этой бабенки начал обмирать: задыхается, синеет. Тут бабы-то набежали, распеленали, думали, от духоты это случилось. Ну ребеночек-то быстро отошел, загугукал. «Крестная» вновь младенца на руки да к купели, а он опять обмирать начал. Отец Гедеон приказал забрать у нее крестника, а ее из храма выгнал.
И совершилось это на глазах у многих деревенских баб. То-то разговоров-то было. Все будто прозрели вдруг, какое безбожие творили столько лет.
Бабенка эта потом не раз валялась в ногах у священника, вымаливала пощады и отпущения смертного сего греха. Бросила ли она свое ремесло, не знаю, но бабы перестали к ней бегать.
Господь враз вразумил и тех, и этих.
Отец Гедеон давал мне читать одну книжку, в которой говорится, что случается с такими младенцами, убиенными еще не видящими мир, для которого должны быть рождены. И картинка там, помню, была такая. Стоит женщина с двумя детьми, а перед ней еще 5-6 детишек. И просит она у них прощения за то, что лишила их света небесного. А дети говорят в ответ: «Господь тебя простит, а мы никогда».
Отец Гедеон говорил еще, что меньший грех родить дитятю, окрестить его и затем убить. Он будет уже на небесах среди мучеников Христовых. А эти убиенные навечно лишены возможности видеть Царствие Небесное, для которого Господь их предназначал. Пусть каждый подумает о том, что и он мог оказаться среди тех, кто безвинно убиен во чреве.
У нашей прихожанки Нины Ивановны – дочка, взрослый уже человек, двое детей. Работает в больнице медсестрой в гинекологии. Готовит женщин к аборту. Сама не делает, но все равно при этом избиении

младенцев состоит. Ни в хирургии, ни в терапии нет столько работы для медсестры, как в этой кровавой живодерне.
И радуется сатана, принимая все новые и новые безвинно загубленные души на свой непустующий жертвенник.
Как язычники приносили кровавые жертвоприношения для устроения своего земного благополучия: урожая, укрощения стихий, удачной охоты, успешной войны. И теперь во имя спокойной, безбедной и сытой личной жизни.

Да не закроются от меня у БОЖЬЕЙ МАТЕРИ ГЛАЗА.

Понедельник. Завтра праздник иконы Пресвятой Иверской Божьей Матери. Иверский Образ особо мне милый. В сторожке висит большая икона с этим чудным Образом.
Чаевничаем у батюшки. Ударились в воспоминания о том, с чего все началось в Ильинском приходе. Когда и как тащили первое бревно. Как обходили на ночь храм с молитвой и иконой Георгия Победоносца. Про Ивашку - «Филиппка».
Манефа вспомнила про валенки, которые у них стащила одна селянка. Когда они только приехали с батюшкой с Давыдовского прихода, рагрузили вещи у храма, а сами пошли обедать. После обеда хватились, а валенок-то нет. Потом Манефа признала свои валенки на одной тетке. Тетка та одно время ходила в храм да на церковный колодец. Теперь ее редко увидишь.
-    А  один раз, - продолжает Манефа, - стояла эта баба у иконы Казанской Божьей Матери, долго молилась и крестилась, а потом подходит ко мне и говорит: «А чего это у вашей иконы глаза у Матери закрыты?»
-   Вот те на, - воскликнула матушка, - да у нашей Казанской Божьей Матери такие крупные и красивые глаза. Ты чего уж напраслину-то наговариваешь?
-    Так ты поди и посмотри – закрытые! – сетует женщина.
Тогда матушка вспомнила, что кто-то ей рассказывал о том, что при встрече с женщинами, которые часто прибегали к аборту, Божья Матерь прикрывает глаза.
И спрашивает ту женщину:
-    А ты сколько абортов сделала?
Женщина ничего не ответила и молча отошла в сторону от Манефы.


Я  таперь всякий  раз , когда  прикладываюсь к этому образу Казанской Божией Матери  с  тревогой вглядываюсь  в ее  большие  и  глубокие глаза.

МУЖЧИНА И ЖЕНЩИНА

«Работал у нас в леспромхозе инженером один мужчина, родом с Курлова», - начинает свой рассказ матушка Манефа.
Мы с ним знались. Хороший был мужик, грамотный. А в жены себе взял шикаристую такую бабенку. Следила уж она больно за своей особой. Любила одеваться и красоваться при народе. Дела семейные – забеременела скоро она.
Мужик-то рад, а она: «Зачем нам ребенок? Я еще молода, как я на танцы ходить буду? Да ты знаешь, что его грудью  кормить надо?»
-    Ну, конечно, а как же иначе?
-    Так вот молоко пойдет, всю кофту испортит, а увидит кто, сраму-то!
Время шло, муж настоял на своем. Наступило время рожать. Отвез он ее в городской роддом. Думал, что родит и все образуется: проснутся и у нее материнские чувства.
Родивших помещали в общей палате. С его женой лежала молоденькая мамочка, родившая без мужа. Принесут ей ребеночка, кормит она его, да так ласкает, так голубит, а сама все плачет, плачет.
А эта мужнина фифа с дитем холодная, безразличная, грудь как положено не даст, боится форму потерять. Врачи дивятся такому раскладу.
Приехал навестить ее мужик, да и спросил у докторов о своей жинке, как она да что. Те и рассказали все  о странном поведении его супруги. Мужик попросил разрешения самому посмотреть на все во время кормления. Приносят младенцев кормить. Безмужняя женщина оживилась, светится вся, любуется на свое чадо, ничего вокруг и не видит, только кровинушку своего. А его жинка положила ребеночка на кровать и продолжает заниматься своими ногтями.
Ничего не сказал мужик. Ушел молча. Что у него в душе творилось, только Богу известно. Да только вот что задумал, на то и решился.
Накупил детского белья, пеленок, распашонок и всего, что надо было на двоих детей. Приехал на машине и забрал с собой незамужнюю молодку со своим и ее ребенком. Жене своей предожил забрать свои вещи и съехать с квартиры.
И вот хорошо же жили после всего этого.


Да воскреснет Бог и расточатся врази его…

Все еще жили в сторожке. Достраивался церковный дом: стелились полы, вставлялись рамы, утеплялись стены и потолок.
Стены конопатил один раб Божий. Батюшка знал его как хорошего мастера этого непростого ремесла. Его снова нашли  и попросили проконопатить церковный дом. Работник поселился в бане, а столовался у батюшки в сторожке.
И как всегда за столом заговорили о жизни, о вере, о Боге и вразях человеческих. Вот что произошло на этот раз.
За столом остались матушка Манефа, послушник Александр, и конопатчик. Конопатчик стал рассказывать о своей бабушке: о том, как изменилась ее жизнь в последнее время. Она нашла себе на старости лет помощника и наставника на все случаи жизни. Без него и в магазин за хлебом не пойдет, без его разрешения и есть ничего не станет. Лекарства покупает и глотает только те, которые он посоветует. Люди к ней ходить начали: кому на операцию ложиться, а у кого и так пройдет. Многим вдруг стала нужна бабуля со своим советчиком. И вот так с утра и до позднего вечера с ним. И нет ничего проще – привяжи грузик к нитке, закрой глаза и спроси про себя: «Можно ли мне делать то-то, полезно ли мне есть то или это?» Если маятник качнется или начнет ходить по кругу – можно, если висит неподвижно – нет.
- Хотите, покажу? – конопатчик достал из кармана что-то в виде плотницкого уровня, тяжелый грузик на шнурке.
Теперь спросим, ну, например, полезен ли мне этот кусок хлеба. Он вывесил грузик над хлебом. Маятник начал потихоньку раскачиваться. Ну, а теперь что нельзя. Конопатчик поглядел вокруг, его взгляд остановился на деревянном бруске.
-    Вот это подойдет.
Снова маятник вывешивается над деревяшкой. Маятник висел неподвижно.
-    И у вас получиться должно, - предлагает он послушнику Александру.
У Александра история с маятником в точности повторилась.
-    А ну-ка, дайте мне эту штуковину.
Матушка Манефа решительно взяла эту чудовину и, прежде чем вывесить ее над своим хлебом, прочитала вслух молитву: «Во имя Отца, и Сына, и Святаго духа. Аминь!» Маятник не шелохнулся.
-    Фу, бесовщина какая-то, - швырнула матушка маятник конопатчику.
-    А если я буду молиться? – спрашивает конопатчик.
-    Попробуй, - предлагает Манефа.
-    Только я молитвы ни одной не знаю.
-    А ты только держи, а мы с Сашей читать будем.
Конопатчик, все еще сомневаясь, вывесил советчика над столом. Маятник ожил и начал свои колдовские движения. Манефа с Александром начали читать: «Да воскреснет Бог, да расточаться врази его». Маятник прекратил свое качание и замер неподвижно. Читать кончают, маятник оживает. Продолжают читать, маятник замирает.
И вдруг Манефа как запоет: «Калинка-малинка моя, в саду ягодка малинка моя!» Что тут началось с грузиком: он и запрыгал, и закрутился вокруг своей оси, и давай раскачиваться во все стороны.
Вот это да! Обескуражен был наш конопатчик. Запихал свой чудо-грузик в карман. «Надо, - говорит, - старухе моей об этом рассказать».
Поехал домой, рассказал все, как было. Старушка считала себя верующей. Схватила своего «наставника» и давай читать самую сильную молитву: «Живый в помощи Вышнего». Маятник-любимец висит, лишенный всякого движения.
-    Да чем же я, окаянная, занималась? Проклятущий попутал, а я дура старая, - да и зашвырнула «наставника» подальше.
-    Спасибо тебе, Манефа, образумила мою старуху, да и меня, маловера, заодно.


Заколдованная корова или молочная река.

Сказка – не сказка, быль или небыль. Матушка Манефа говорит: «Бабы Купреевские сказывают».
По весне, когда коров впервые выгоняют на молодую травку после зимнего стойла, хозяйки пасут каждая свою корову.  Так как после зимы коровы сильно каляются, то есть бодаются, между собой. Вот неделю и пасут их без пастуха. Вместе и поят, вместе и доят.
Тетка Настя доит свою корову, а рядом соседка присела к своей. Слышит тетка Настя, что соседка доит и приговаривает:
-    Ши-ши-ши, да ши-ши-ши.
Тетка Настя взяла да и передразнила ее, шутя пошишикала, как соседка. Ох, и что тут началось. Доит она свою корову, да никак выдоить не может. Уж и руки-то устали, вся раскраснелась. А молока-то, молока.
Смекнула тетка Настя, что дело тут нечисто. Решила соседке во всем признаться. Пришла, рассказала, а та как начнет на нее кричать, да ругаться, никак  не угомонится.
Тетка Настя ей:
-    Да забери ты у меня это молоко, мне чужого не надо.
А соседка:
-    Поздно уже, утерянного не вернешь.
Помаялась тетка Настя с этим молоком. И молилась, и крестилась, всех святых помянула, и водой святой кропила.
Спасло ее только то, что пошла она к батюшке, покаялась.
Батюшка молебен отслужил, корова-то и освободилась от колдовства. Тетка Настя теперь как вспомнит этот случай, так и перекрестится на икону:

Спаси Господи!



МАТРОС -СВЯЩЕННИК.

Всяк, иже имя Господне призовет, спасется.

Как-то матушка Манефа рассказала интересную историю из жизни одного батюшки, которого она лично знала, бывала у него на службах и не раз исповедовалась и причащалась.
Изложу эту историю так, как я ее запомнил.
До того, как стать священником, он долгое время плавал на торговых судах матросом.
И вот однажды судно попало в сильный шторм, который его изрядно потрепал, и оно, дав течь, затонуло. Спасались, кто как мог. Матрос долго боролся со стихией в одиночку: никакой надежды на спасение, последние силы и полное отчаяние.
И до этого неверующий человек взмолился: «Господи, если Ты есть, спаси меня! Если это свершится, я обещаю тебе стать монахом и служить тебе!»
Очнулся матрос на берегу. Море, по Божьей воле, выбросило его и то, за что он отчаянно держался.
Прошло много времени. Матроса списали на берег. Вернувшись на родину во Владимирский край, оформился он машинистом на узкоколейку, гонял товарняки с лесом, торфом и углем. Но судьба поставила его перед новым испытанием. В одном из рейсов из-за неисправности на путях состав сошел с рельсов и перевернулся. Матрос опять чудом остался жив.
Во время разбирательства причин аварии, принесенного убытка, один из членов комиссии, в сердцах махнув рукой, сказал: «Тебе, матрос, только в попы идти, а не составы водить!»
Эти слова потрясли матроса до глубины души. Он вспомнил свое обещание Господу, свое счастливое спасение и, как знамение, эту железнодорожную аварию.
Судьба его резко изменилась. Он бросил свою прежнюю работу и поступил в Сергиево-Посадский монастырь семинаристом. Окончил семинарию и был отправлен в один из многочисленных храмов: в местечко под городом Гусь-Хрустальный – на родину матушки Манефы – село Тащилово.
Матрос был рукоположен в священники с именем Гедеон. Было ему тогда всего 33 года.
Батюшка Гедеон был необычным монахом-священником. Во время исповеди он сам порою раскрывал кающемуся его грехи, забытые им или нарочно скрываемые. Манефа каждый раз ощущала сильное волнение и дрожь во всем теле на исповеди перед о. Гедеоном. Но при этом он был кроткий и застенчивый человек. Он стеснялся своих рук, когда прихожане прикладывались к ним для благословения: они были густо покрыты татуировкой с морской и прочей тематикой. Отец Гедеон не раз пытался вытравить, извести ее, но все было напрасно – въевшаяся синева стала для него вечным укором за его бурную безбожную юность.
С приходом о. Гедеона народ потянулся к церкви, стал посещать службы, желая раскрыть свою душу и получить облегчение от грехов и благословение на нелегкую для многих жизнь. Мужики, отогретые Божьим словом, становились более совестливыми, в своих разговорах про жизнь стали чаще ссылаться на о. Гедеона, на то, что  он говорил им на проповеди.
Местные же власти, стараясь  уменьшить влияние священника на народ, чинили всякие препятствия, боясь возвращения людей к Христу, к вере и спасению. Так совершение литургии требовали завершать до 8 часов утра. Или просто переводили его на другой приход. Бабы деревенские, жалея своего настоятеля, в сердцах говаривали, что мужиков с войны не вернувшихся, было менее жалко, чем притесняемого властями о. Гедеона. Когда в очередной раз переводили о. Гедеона на другой приход округа Тащиловская погрузилась в скорбь. И трудно было найти человека, в котором бы не нашлось каких-нибудь слов сожаления. Даже председатель колхоза, на людях исполняя общую установку на искоренение православного мировоззрения, по ночам нередко привозил свою болящую жену к священнику.
Многих болящих и беснующихся избавил от недуга о. Гедеон. Однажды на службу привели одну одержимую женщину. Отец Гедеон распорядился подвести ее к себе. Но откуда только силы у нее взялись: два мужика не могли с ней справиться, уперлась и ни с места. Плюется, ругается, богохульствует. Тогда священник обратился к стоящему в храме народу: «Кто из вас постничает по понедельникам?» И подходит к нему старушка – такая ладненькая, такая светлая, в лапотках. Я, - говорит – батюшка, понедельничаю, как себя помню.
-    А что же ты в лапотках?
-    Люблю, батюшка, лапотки.
-    Ну и люби, - осеняет ее крестом и просит ее подвести к нему ту болящую женщину.
Старушка подошла к вдруг затихшей женщине, ласково взяла ее за руку, шепча и причитая: «Пойдем, родимая моя, не бойся, Господь всемилостив». Женщина кротко последовала за ней к священнику.
Когда заканчивалась служба, и люди подходили к кресту, о. Гедеон осенял каждого, а сам проникновенно пел: «Кресту твоему поклоняемся, Владыко…»
В дальнейшем о. Гедеон поселился где-то в Юрьев-Польском районе. Под его началом из приходского храма был образован женский монастырь, который одно время был подворьем Владимирского Княгининого монастыря. Там о. Гедеон принял схиму, там и почил.
Во истину Божьи пути неисповедимы.


Отец  ВЛАДИМИР /Цикуловский/

Хаживала матушка Манефа и в Цикул, в храм Спас-Преображения, километрах в 12 от Купреева. Служил там о. Владимир уже, поди, 30 лет. Семейный, да без семьи. Матушка его умерла. И уже сорок лет о. Владимир жил вдовый, дети давно разъехались и приехали только по вызову на похороны.
О. Владимир был крайне неприхотлив и непритязателен. Лишнего ничего не имел. Дома себе не построил. Жил даже одно время в чьей-то бане.
Ходил: один валенок серый, другой – черный. Тулупчик старый-престарый. Подрясничек стиранный-перестиранный. На службе во время возгласа шел через весь храм поправить угли в печке. Некому было это сделать. 
«Сейчас себя ругаю, пошла бы к о. Владимиру в псаломщицы, помогала бы печки топить. Да разве мы тогда этим жили», - говорит Манефа.
Автобусы тогда не ходили. До храма добирались на попутках. Если и этого не случалось, то шли все 12 километров ногами.
На себя о. Владимир ничего не тратил, все на храм, да на храм. Народ любил и жалел. После войны жили тяжело. По окончании службы посадит народ на попутку, посчитает сколько человек, отсчитает денежку и, отдавая шоферу, благословит, провожая. Переживал за людей, на себе испытал, что такое нужда.
Священник был непростой, да мало кто о нем теперь помнит. Святые люди живут не напоказ. И не каждый из них желает людской славы и людских почестей. Некоторые святые завещали хоронить себя в дорогу, чтобы некуда было ходить поклоняться. Токмо Христу.
Вот и о. Владимир ничем особым не выделялся, а умирая, завещал казначею церковному рабе Божьей Ксении свою епитрахиль предать священнику о. Рафаилу.
«Троих батюшек мы схоронили после о. Владимира. Многие сменились, и только седьмым пришел на приход о. Рафаил. Вот чудо-то. Вот как далеко заглянуть дано угодникам Божиим», – рассказывает Манефа.
Незадолго до своей смерти о. Владимир облюбовал одно место на кладбище. Положил туда камень и часто ходил на то место, сидел на камне, молился и плакал. Всем говорил, что здесь ему и лежать.
А как он умирал?!
Накануне, в последнюю свою ночь, о. Владимир не ложился, а всю ночь служил в своей келье. Келейница старца, Надежда, приняв все это за чудачества старого священника, грозилась свести его к доктору в больницу, проверить, что у него с головой.
До самого утра о. Владимир, не обращая внимания на роптание Надежды, правил службу, а в конце совершил чин отпевания. Надежда думала, что батюшка тронулся умом: отпевает себя живого.
Поутру о. Владимир отправил Надежду за старостой Натальей, которая жила на дальнем конце деревни. Не прошло и получаса, как келейница со старостой вернулись в дом священника. И видят, что о. Владимир лежит на полу в полном облачении, в руках крест, лицо укрыто мантией и рядом записочка: «Меня не открывать. Я готов к погребению".
Надежда, продолжая считать, что батюшка дурачится или сошел с ума по старости, сорвала с его лица покрывало и увидела, что о. Владимир уже преставился.
«Каждому из нас бы такую кончину», - заключила в конце матушка.

Отец ПЕТР – ВЕЛИКОДВОРСКИЙ СВЯТОЙ


Отец Палладий уехал  на открытие мощей святого Петра  Великодворского. Это в селе Пятница  у отца Анатолия.
Мы сидим у Манефы за столом с о. Макарием.
-А ты матушка слышала что-нибудь про о.Петра у себя в Купреево?
Оказалось, что матушка Манефа не только слыхивала, но и сподобилась не раз побывать у него на службе. И даже на похоронах, представившегося старца Петра.
Это вновь целая история из чудной жизни матушки.
Она будучи девкой (как она сама о себе говорит) работала в лесхозе. Директор своих работников не отпускал в летнее время на заготовку сена для своей скотины. Обещая зимой выдать каждому по стогу сена и выделить машину для перевоза. Только работай.
И вот в середине декабря, под зимнего Николу, вызвал Манефу и еще одну дивчину и посылает их в Великодворье к лесничему. Лесничий должен был указать им, где их стога с сеном, чтобы на машине их вывезти.
Собрались поехали. Лесничего не оказалось на месте. Прождали до самого вечера. А вечером и выясняется, что нечего их и смотреть, когда будет машина, тогда и укажет где брать. Заночевали у лес
ничего. По утру подруга предложила ехать в Туму, по магазинам. А от туда на поезде до дома. А Манефа:
- Давай в храм Параскевы Пятница, к отцу Петру. Посмотрим, что это за священник такой? В Купреево много о нем говорят. А лесничий,встревая в разговор, говорит:
-Это к тому колдуну, чернокнижнику идти хотите?
Даже в то время святость о. Петра колдовством для неверов казалась.
Каждый остался при своем. Подруга в Туму, а Манефа еще по- темному зашагала в церковь. День праздничный, Никола зимний. Народу в храме полно. Отец Петр уже прочитал евангелие  и говорил проповедь. Я вперед идти не решилась, осталась у дверей. Отец Петр роста среднего, плотный, ну как ты наверное, кивает на меня Манефа. А борода вот такая и проводит ребром ладони по животу, и весь седой. И вдруг вижу о.Петр через весь храм идет прямо ко мне, да и кричит на меня грозно:
-Ты за чем сюда приехала? А?
Я испугалась, что священник ругается, только и сумела пролепетать: - За сеном. А он в ответ :
-А я еще не накосил – и смеется. Потом взял меня за палец, за один,не помню за какой, и тащит меня через весь народ прямо к клиросу. А пела у о. Петра одна женщина, ух и пела же, дюже хорошо.И говорит ей отче: - Спой,такой-то,псалом. Она спела. Помню кажется такие там слова: «Не дай Господи погибнуть мне прежде конца.Спаси! Спаси! Спаси меня!». Отец Петр : - Еще разок. Третий раз о. Петр сам запел и покатились у него слезы из глаз.
-Теперь поняла?
А я дура молодая была, ничего с испугу и не поняла, что это такое он со мною сотворил? Народ дивится на меня, священник в облачении к девице, во время службы, вышел.А я почем знаю?
Строгий был священник, на исповеди иного мог и головой об аналой стукнуть. А иного и погладит.Матушка умолкла, что-то вспоминая про себя.
-Я даже хоронить его ездила.Ехать надо было до Курлова, а от туда на поезде до Великодворья.Народу едет уйма.Поезд даже не остановился , мимо прошел.Говорили, что вся лавра на похороны приехала.Мы расстроились.Поезд тогда один раз в день ходил.И вдруг объявляют , что через 10 минут пойдет добавочный.На нем и добрались.
Могилу о.Петра обложили камнем,а сверху накрыли плитой.Так что он как в склепе лежал.Матушка его парализована была.В коляске сидела.Лавровские монахи ее на руках несли.Долгую жизнь они прожили. Детей у них не было.Отец Петр был осужден и 17 лет провел в сылках, да тюрмах. Матушка скиталась по всей стране и ото всюду посылала ему сухарики.
Когда помирал о. Петр, то просил:
-Вы уж за матушкой приглядите, я за ней вскорости приду.Когда гроб опускали, матушку поднесли к самому краю. Она землю пригоршнями бросает, плачет и кричит:
-Приди за мной! Приди за мной!
Недолго пришлось ждать ей.Через шесть недель схоронили и матушку.

МАНЕФИНЫ  МОЛИТВЫ


Вспоминается мне где-то прочитанное. Суть вот в чем. Во времена проведения всяких конкурсов: красоты, мастерства, профессионализма. На звание лучшего кондитера, парикмахера и т.д. В одном из видов обширной программы было задание двум женщинам: приготовление какой-то холодной закуски. Набор продуктов один для обеих, условия приготовления то же. Судейство подобралось необычное, не только оценивает, но и анализирует.
И вот стоят пред ними два блюда, одного и того же салата, из одних и тех же продуктов. Какое из них может быть лучше? Оценивать только по тому как они уложены – это спорно. А вот на вкус! И когда все члены жюри пожевали, почему-то отдали предпочтение одному из двух. Их дотошный коллективный анализ привел вот к какому выводу. Одна из женщин трудилась над стряпней как  над дежурным блюдом: нарезал, насыпал, помешал и подал. А другая режет, а сама думает вот бы времени побольше я бы нарезала помельче, да помяла бы получше. А если бы еще посыпать этим, да полить бы этим, да жаль, что нет. Эх как бы знала с собой взяла. Вот все эти чаяния и перемешала в одной посудине,вместе с тем , что нашинковала, да с тем что оказалось под руками.
А все это долгое вступление вот к чему. Манефы зачаровывает всех кого она кормит своими знаменитыми рыбными щами. Раз попробуешь , будешь все время вспоминать и хотеть. Женщины всегда пристают :
-Матушка, скажи как это у тебя так вкусно получается? А она в ответ:
-Да, че там. Нет никакого секрета. Руки не мытые, картошка не чищена.
После трапезы помолишься, начнешь благодарить матушку, а она отмахивается, да молвит в ответ на  «спасибо» - «во славу Божию»
Видно на каких-то особых молитвах замешана стряпня матушки Манефы.
Матушка как-то по-особому любит землю, на которой живет и трудится. Радуется, когда открывается из-под снега ее грядки. И чешутся руки,  скорее бы взяться за лопату. Ждет с нетерпением, когда можно переворачивать почву, отрезая лопатой крупные, влажные куски. Сеять в нее и ждать, когда проклюнутся первые ростки. Сетовать на дождь или на засуху, или на отсутствие того и другого помаленьку. Переживать по поводу жуков и гусениц. Поливать своим потом. Молиться, просить, благодарить.
Как-то раз мы перекапывали втроем. Батюшка, матушка Манефа и я. Само собой получалось, только пол огорода шуровала Манефа, а другую половину еле- еле успевали мы с батюшкой. Манефа орудует лопатой размашисто, режет широкими пластами, движения размеренные без суеты. Мы захватываем потоньше. Ритм нарушаем, то постоим, то поболтаем. Чтобы еще более не быть посрамленными, мы по всякому поводу отсылаем куда-нибудь Манефу. За время отсутствия стараемся наверстать упущенное. Но и это напрасно, матушка все равно посрамляет нас.
-Матушка – взмолился я  - Как это у тебя так ловко получается?
-А у нее особая молитва есть – отвечает за нее отец Палладий.
-Матушка расскажи – пристаю я  к Манефе.
-Да ничего хитрого, повторяю про себя постоянно –«Господи ! Дай мне скорости. Господи ! Дай мне спорости» - руки сами и шевелятся.
Я попробовал в ритме капания произносить эту немудреную Манефину молитву. А знаете, если ее произносить осознанно, как призывание силы и помощи Божьей, то она действительно дает эту самую «спорость».
Просящему, да будет дано!
Слава  Господу Всевидящему!
Слава Богу Насущного !

АМЕРИКАНСКИЙ ЗАСЛАНЕЦ


Лето 2001 г. такое травное. Поднялась она местами до груди, да такая  густая, что косить ее сплошное мучение. Не косишь, а рубишь ее родимую.
А запахи цветущих полей, что хоть руками разгребай. Повсюду медовый дух и несмолкаемый шум всяческой мошкары , пирующей  в этом царствии цветочного нектара. Но совсем другого рода блаженство испытывает ненавистное насекомое, американский засланец, колорадский жук со своим рыжим  потомством.
Ныне их нашествие на картофельные поля сущее бедствие. Матушка Манефа по  6-7 часов сидит в картошке, собирая личинок в банку. И так каждый день.
Я полил нашу картошку какой-то отравой, собирать их нет никакой мочи, а давить жирных личинок просто противно.
Вечером за столом разговоры опять  о колорадо. Кто-то говорит,что все бестолку : травить не травить их все больше становится. Отец  Макарий вспомнил, что где-то читал о молитве святых против полевых нахлебников. Один священник  избавил свой урожай таким способом. Он принес одного представителя  домой и прочитал над ним эту молитву. Затем вернул его на поле. Налетчики ушли. Толи он им рассказал, что им здесь делать нечего, толи они не стали противиться  воли Божией, трудно сказать. Только вот будто утрачена  эта  молитва. И якобы она от самого Василия  Великого.
Мы рассуждаем: - А можно после молебна кропить их отравой и молиться чтобы подействовало ?
Манефа : - Грех это, травить – то. А батюшка и говорит : - В одном храме жук –долгоносик стал подтачивать престол.Как от него избавиться ? Алтарник  руками разводит – убивать и травить  грех на душу брать. А священник в ответ – А ему  нехристю грызть святой престол не грех ?!
-Батюшка, а у вас есть эта утраченная молитва ? Батюшка кивает головой. А Манефа  тут же   - Батюшка тебе как, сюда нести жуков-то ?
-Всех сразу  - смеется  отец Палладий.
Решили отслужить молебен святому Трифону. Вечером  отче обошел наши поля  с молитвою и краплением святой водицей.
На утро Манефа рассказывает, что всю ночь снилось ей, как она  щиплет и щиплет этих  личинок. Я  вспомнил, как у Аськи  в глазах  стояли ягоды земляники ,после долгого их собирания .И ко всему этому старый кинофильм с участием Чарли Чаплина .Когда он после работы (целый день крутил какие-то гайки ) ,возвращаясь домой продолжал откручивать все ,что попадалось кругленькое на пути. Будь–то пуговица  на хлястике или на  чьем-то пальто.
Так и с Исусовой молитвой. Повторяешь ее весь день ,ночью она сама собой творится .Думаешь о Божьем , душа и живет с Богом. А погряз в мирском  - «вся тела такая станет» и по инерции будешь грешить и в делах и в помышлениях своих.


ЛАСАПЕТА

Лет 30-40 назад велосипед был немалой ценностью и необходимостью для многих людей. Поэтому потеря или утрата велосипеда переживалась как трагедия.
Матушка Манефа по этому поводу (как и по многим другим) поведала нам очередную историю про «ласапету».
Была, - говорит матушка, - у меня ласапета. Правления колхоза тогда выдавало по списку. Хорошая была ласапета. Долго я на ней поездила.
Вот раз оставила у конторы, пока туда да сюда, хвать, а ласапеты-то и нет, прихватил кто-то с собой.
Расстроилась матушка шибко: придется до леса-то пешком добираться. Пришла домой, думы невеселые. В доме все из рук валится. Вышла во двор, глядит, на задах к плетню прислонена новенькая ласапета. Она глядь кругом – никого. Завезла ласапету к себе во двор. Вот ведь, думает себе, украли старую, а подкинули новую.
Сидит себе у окошка довольная, мечтает, как будет колесить на новой ласапете.
Глядит, соседка идет и все заглядывает во двор, за забор, будто ищет чего-то.
Я, рассказывает матушка, ей кричу: «Ты не ласапету ищешь?»
-    Его. Мой-то вражина напился и бросил где-то, теперь очухался, окаянный, и ничего не помнит.
-    А я думаю, чей это на задах поставлен, я его и завезла во двор. Поди возьми.
-   Что здесь сделалось с этой бабой, - говорит матушка. Как начала она меня чихвостить, стыдить да бранить. Да что я ее мужика приваживаю, да что я такая да разэтакая.
В выражениях не сдерживается, орет на всю округу.
Спасибо, соседка выглянула, заступилась: «Да кому нужен твой пропойца, хрен старый. Всю девку опозорила, срамница. Спасибо бы сказала, что машину твою на улице не бросила, к себе завезла".
Вот такое искушение случилось с матушкой. Попутал лукавый.


МАНЕФИНЫ ПЯТКИ

Из области курьезов от незнания.

По молодости вышла как-то матушка Манефа на свой участок косить. Ну и косит, значит, как умеет. Трава, как ей кажется, ложится хорошо, коса косит гладко и чисто.
Идет мимо сосед. Посмотрел на нее и кричит через забор: «Ты на пятку нажимай, на пятку!» Манефа попробовала, давит на всю силу. А сама думает о том, как это может помочь косьбе. «Не ногой же кошу, косе от этого не легче".
А сосед все свое талдычит: «Пяткой, пяткой дави!»
-    Да я и давлю, аж больно даже!
-    Да ты какой пяткой-то давишь?
-    Ясно какой! У меня их всего две.
-    У косы где пятка по-твоему? Вот ей и дави, дурында, она носом-то и не будет землю ковырять.
Сосед что-то пробурчал себе под нос, махнул рукой и пошел дальше, рассуждая вслух: «Ну что за молодь пошла? Как жить без нас будут? Пропадут, ей-богу, пропадут!»

НЕ УКРАДИ… НЕ ОБМАНИ


Татие … царствия Божие
не наследят (восьмая заповедь)

Более тридцати лет матушка Манефа проработала в лесхозе. И этот период полон  всяких историй и случаев, которые оборачивались для матушки Божьим вразумлением.
Однажды, возвращаясь домой со своей делянки, в стороне от дороги увидела Манефа отдыхающую у костра бригаду лесхозовских вальщиков-пильщиков. Матушка вспомнила, что не мешало бы запастись дровишками. Ну и направилась к мужикам. Видит под деревом стоит бензопила. Что ее подмыло, бес ли попутал, решила вдруг матушка спрятать эту пилу. Сунула ее в какую-то канаву и веткой прикрыла. Никто и не заметил.
Поприветствовав мужиков, матушка со своей заботой:
-А не напилите ли мне мужики дровишек? Я бы заплатила.
-А чего не напилить-то? Сейчас и напилим.
Мужики оживились. Наклевывалась работенка «левая» и денежная. Хвать, а пилы-то, нету. Туда-сюда. Нет нигде. Смыло, сдуло. А Манефа:
-Ну, а если я найду, что мне за это будет?
-Да ты только найди. Мы тебе за пилу-то, за так напилим.
Манефа подключилась к поиску запрятанной пилы. Прошла для виду туда-сюда от места, где лежит пропажа, а потом будто невзначай, нашла, на радость всей бригаде. Выслушав слова благодарности и признательности, матушка потихоньку удалилась. Сидит дома у окошка, чай попивает. Через час другой мужики стучатся в ворота:
-Куда свалить-то.
Дом у Манефы стоял у прогона, через который гоняли скотину на луга. Туда и попросила скинуть.
-Потом переношу, да уложу сама. Как все складно получилось, полная машина  и за так.
Дня через три, при подходе к деревне, навстречу матушке едет машина, груженая  дровами. За рулем шофер - неместный.
-Вишь ты, кто-то тоже дровишки загодя приобрел. Хорошие дрова-то. Одна береза видать, - размышляла матушка, провожая машину глазами.
Подходит Манефа к своему дому и чует, что-то не так. Глядит в проулок, а там пусто, дрова как метелкой подмели. Были и нет ни одной щепки.
Вот те на?!
Так меня Господь и вразумил заповедью своей  «не укради – не обмани».

ШОКОЛАД ДЛЯ ЖЕНЩИН.

На день ангела м. Манефе надарили множество подарков. И вот под вечер за столом  сияющая Манефа хвастает своими подарками.
Особенно много оказалось шоколадок, разных-преразных, больших и маленьких, штук 20 или более того. Ну и чтобы мы не только облизывались, матушка решила угостить нас от щедрот своих. Матушка перебирает свое сладкое богатство и приговаривает :
- Какую же вам дать-то? Вот одна «Сказки Пушкина», другая для женщин. Ну, для женщин я вам не дам, оставлю. Вот вам сказку.
Мы переглянулись. Что это за шоколад для женщин, который нам, мужчинам, понимаете ли, нельзя!? Просим матушку дать посмотреть невиданный доселе редкостный шоколад. Если уж не попробовать, то хоть посмотреть.
Смотрим. Обёртка такая зеленная. На ней какие-то цветочки. Читаем надпись, как положено: «Женьшень», с ударением на ШЕНЬ, а Манефа упорствует и давит на ЖЕ – для «женьшень».
Мы катаемся со смеху. А Манефа, обидевшись, уносит подарки в свою комнату.
На следующий день матушка без посторонних просит объяснить, что такое женьшень? Рассказал, что знаю. Растёт он на Дальнем Востоке в тайге. Обладает редкими целебными свойствами. Встречается редко и долго растёт, лет 20, прежде чем его можно будет выкопать. Из корня этого растения делают лекарство. Местное дальневосточное население рассказывает, что если кто прежде времени выкопает молодое растение, мог поплатиться даже жизнью. Вот так. Манефа понимающе кивает головой.


ШВЫРНУТАЯ МИЛОСТЫНЯ

В старинных сказках и рассказах часто особую роль отводят хлебу. К нему какое-то благоговейное отношение. Он как основа пищи и жизни.
Вот две истории, чем-то похожие одна на другую.

В одной местности проживал скупой торговец хлебом. Никогда и никому ничем не помогал: ни близким, ни родственникам. Особенно не любил нищих и обездоленных.
И вот однажды едет этот купец на ярмарку торговать. И увязался за ним нищий. Бежит и упрашивает купца подать что-нибудь Христа ради. Купец молча продолжает свой путь, понукая лошадь. Нищий настойчиво повторяет свою просьбу.  Купец в раздражении пытается ударить просящего кнутом. Нищий уворачивается и вновь умоляет купца смилостивиться. Тогда купец, ища, чем бы запустить в надоевшего просителя, хватает буханку хлеба и швыряет ею в нищего.
Нищий подбирает упавший на землю хлеб, утирает его рукавом и, беспрестанно кланяясь, благодарит купца за щедрое подаяние.
Вскоре купец умирает. И предстает пред Судом Божиим. А на весах правосудия одна чаша весов полна его прижизненными дурными поступками, а другая совершенно пуста.
И вот, когда дальнейшая его судьба кажется уже определена,  на пустую чашу весов падает брошенная в нищего буханка, которая и перевешивает чашу весов.
Купец остается жить. Но после пережитого он круто изменяет свою жизнь. Распродает и раздает свое богатство родным и близким, нищим и обездоленным, а сам уходит в монастырь, где в молитвах к Богу и закончил свою жизнь.

Другой рассказ.
В одном городе жил богатый человек. Если к нему стучались нищие, то он никогда не подавал, а только бранился  да спускал на несчастных своего пса.
Собрались как-то нищие вместе и стали вспоминать о том немилосердном богаче, да посылать в его адрес всякие проклятия. А один благовидный старичок предложил всей нищей братии вместо бранных слов помолиться всем вместе за его грешную душу. Бог даст, просветлеет его душа и освободится от черствости и немилосердия. Братия засомневалась в том, поможет ли это в исправлении жадного купца.
Блаженный старичок, узнав, где живет купец, помолившись, отправился к его дому.
Постучав в ставни, стал умолять купца смилостивиться над несчастным стариком и подать что-нибудь на пропитание. Купец молча захлопнул ставни.
Старик вновь настойчиво постучал своей дорожной палочкой. И вновь смиренно повторил свою просьбу. Купец в ответ прокричал проклятье и пообещал спустить собаку, если старик не уберется от его дома.
Но блаженный, выждав немного, вновь постучал в ставни и с еще большим смирением и кротостью попросил милостыню во имя Христа.
Разгневанный купец, открыв окно, швырнул старику целый каравай черного хлеба со словами: «Чтоб ты подавился».
Старичок вернулся к поджидавшей его нищей братии, прижимая каравай к своей груди.
-    Вот видите, - начал свой рассказ старичок, - вы зря поносили имя этого доброго человека. Разве он скуп и жаден, если подает такую щедрую милостыню?
Вскоре купец умирает. Душа его предстала пред судом Небесным. И стоят против него все его недобрые дела и поступки. Судья и спрашивает: «Есть ли кто, кто мог бы  сказать что-нибудь в оправдание этого человека?»
Появился перед судьей смиренный нищий старичок и молча положил перед судьей каравай черного хлеба, который и решил судьбу несчастного купца.


Письмо  ГОСПОДУ БОГУ

Господь как-то спросил своих учеников, кем  его считают в народе ? Они ответили: - Учитель, одни почитают тебя за пророка Илию или Иеремею, другие за воскресшего  Иоанна Крестителя,  иные за царя, который пришел изменить государственный  строй и возглавить иудейское государство.
-А вы ? обратился Иисус к ученикам.
-Ты  Сын Бога Живого, пришедшего спасти души наша – был ответ.
Также и в нашей жизни. За кого мы принимаем  человека, за того и имеем. Кого имеем за женщину, друга, авторитет, кого за дурака или врага.
За кого мы принимаем священника? Относимся к нему, как к духовнику или наставнику или как к человеку, обремененного совершать таинства. Как к молитвеннику за свою паству или как к церковному работнику, главе церковной фирмы, предоставляющему ритуальные услуги. Кого венчать, кого  крестить, кого отпевать.
А попробуй принять каждого, как  за самого себя. И полюбить ближнего как себя самого. И душу отдать за брата своего. Ближний – это не родственник твой  и брат твой  - некровный. И не суди никого.
Святые отцы видели в каждом человеке душу бессмертную. Ее и любили, в ней и видели Величие Божие. Преподобный  Серафим (Саровский) каждого посетителя встречал словами : - Радость моя.
Так можно расчленить любое человеческое отношение к людям, к природе, к Богу. От того к какому из многих отношений ,к чему-либо, мы отдаем предпочтение , от этого зависит и то что мы от этого получаем. Господь на все это сказал: - По вере вашей да будет вам!
Путь христианина это путь изменения мирского отношения к жизни и к ее проявлениям, к духовному пониманию всего происходящего. Это наше отношение к смерти, страху Божьему, любви к ближнему, к смирению и покаянию, к жертвенности и к кресту, ко греху, к чудесам и знамениям.
Я как-то раз попытался  из молитвослова  выписать слова характеризующие Христа. Это оказалось невозможно. Написав тридцать разных характеристик Господа ,я понял, что слов человеческий не хватает ,чтобы выразить Иисуса Христа. Он Все, что только я могу представить и  Он Все, что я не могу представить своим ограниченным  и приземленным  умом.
И вот история, которую рассказал отец Олег Кольчугинский.
Когда отец Олег только начинал свою пастырскую службу, была у него одна прихожанка. Мордвинка по национальности. Женщина эта была хозяйкой большого семейства. А ютилась где-то в коморке полуподвального помещения. Сырость и холод донимал всех детей и взрослых. Кончал болеть один, начинал другой. Одного поднимет, другой упадет. Мыкалась она мыкалась. Обстучала все двери, обила все пороги всяческих контор и всяческих начальников. Извела кучу бумаги на всякие справки и заявления. Вежливым обещанием детей не укроешь и не согреешь. И решила она написать письмо Самому,
-Подателю премудрости и смысла..

-Кормителю нищих.
-Заступничу сирых.
-Врачу болящих.
-Всещедрому.
-Спасу премилостивому.
-Душе Утешителю.
Иисусу Христу Богу  нашему.
Описала все свои злострадания  и мольбу об избавлении. Запечатала в конверт и положила за икону Спасителя.
Отчаявшись в получении помощи от людей, возложила все на Господа.

Недели не прошло. Вызывает ее начальник цеха по работе .Да и объявляет ей, что как внеочередница , она получает квартиру .Вот те ордер, вот те ключи и давай бегом на прописку по новому адресу.
Вот это был праздник . Скарбу –то и пожиток  не так и много .Перевязали , да на себе и перенесли. Родственников понаехало ,понавезли все что надо и посуды и мебели. Зажили хорошо. Племянник, сестрин сын, пожелал в городе пожить чуток, да и загостился. Родной -  неродной , а все  же какое-то стеснение.
И пишет эта женщина опять письмо Заступнику  Небесному. Прости, Господи, так мол и так , сама прямо сказать не могу ,что уж пора бы. Ты уж , Господи ,посодействуй. И опять за икону.
День, другой , вдруг племяшек  и засобирался . Дела у него какие-то в деревне ждут, и съехал.
Вот как можно верить и уповать на Силы Небесные.
Господь не раз  говорил, что  Вера моя – проста, и бремя мое – легко.

КОЗЕ – ПОДАРОК

Как-то раз мне посчастливилось посетить Махрицкий монастырь, где я и познакомился с отцом Порфирием. Он пригласил нас к себе в келью. Слово за слово и разговор перешел на тему чудесного исполнение нужд человеческих и Божьего произволения на их совершение.
Отец Порфирий поведал нам свою «чудесную» историю.
Его престарелая мама жила в деревне одна. Отец Порфирий при своих нечастых посещениях помогал ей, чем мог, в ее небогатом хозяйстве: забор поправить, дров наколоть, травы для козы накосить.
И случилась у нее беда: осень так быстро наступила, что коза на зиму осталась без корма.
-    Как же мы теперь с моей кормилицей перезимуем? Травы-то, поди, только до декабря и хватит.
-    Господь поможет, мама. Не оставит в беде без помощи, - успокаивал ее сын-священник.
Вечером вместе помолились, испросили у Господа помощи и с верой в его великое заступничество за всех нуждающихся и страждущих, легли спать.
Рано утром глядят, а у их ветхого забора лежит огромная катушка сена. Наверное, тракторист обронил, сейчас вернется.
Но ни к вечеру, ни на другой день никто так и не объявился. И порешили, что это Господь по милости своей послал чудным образом, умом человеческим непостижимым.
Перетаскали к себе в сарайку это сено. И хватило этого подарка маминой козе в аккурат до самой весны.


.
КАК СЛЕПОЙ ЗРЯЧИМ ПОМОГ.

В одной местности стоял когда-то храм.
Кто-то от кого-то слышал, кто-то кому – то рассказывал каким он был, да где стоял. Но точно никто не мог ни сказать, ни указать.
А люди решили храм-то этот восстановить, и не на новом месте, а где прежде стоял, да не какой-нибудь, а в точности какой разрушили лихие люди. Искали очевидцев, копались в архивах и все напрасно.
И вот где-то объявился старичок, уже дряхленький, поди уж лет под сто. И говорит, что может показать и рассказать о храме том все, что нужно строителям.
Привезли его на место, а дедок-то оказался слепорожденным, то есть совершенно слепым с самого рождения. Все кругом засомневались, где уж слепому-то разглядеть, где, что и как.
А дедуля им говорит:
-    Я получше вашего вижу, с малолетства в храме этом приучен был молиться, вот и сейчас вижу его родимого, как наяву.
Взял старичок свою палочку, перекрестился, да и пошагал уверенно так и решительно. Палочкой по земле постукивает и приговаривает:
-    Вот здесь, значит, притвор будет, вот здесь – алтарь… здесь основной престол, там – левый, здесь правый, значит; а здесь, милок, певчие стояли.
Строители идут за ним, да все в тетрадь-то записывают, а на земле колышками помечают, где церковная стена проходила, где колокольня стояла, где алтарь располагался. Разметили все, как старик указал. Стали грунт снимать, а из-под него появился фундамент целехонький, да точь-в-точь как дедок «увидел».
Вот тебе и слепой – лучше всякого зрячего!
Помяни, Господи, во царствии Твоем раба Божия слепорожденного старичка.

БЛАЖЕННИ МИЛОСТИВИИ

Поступай с людьми так,
как бы ты хотел, чтобы
поступали с тобой.

В одном монастыре на юге России служил монах-архимандрит. Послушание он нес не из легких. Будучи казначеем и завхозом монастыря в его обязанности входило также встречать и устраивать всех приходящих в монастырь. А дело это было хлопотное и душевное, так как в день приходило до 2-3 странников, просящих пристанища ради Христа. Одних одеть, других накормить, определить на жилье, желающих потрудиться -  послать на работы.
Первое время отец-архимандрит с великим вниманием исполнял столь хлопотливое послушание. Но со временем эта горячность пошла на убыль, он становился все более строг, холоден и излишне требователен. Взглянув на очередного посетителя, решал можно ли использовать его для нужд монастыря, и только тогда оставлял и размещал.
Иным, спросив, что надо, распоряжался выдать просимое и прощай, порой случалось, и на порог не пускал. Дальше – больше.
Эти обязанности довели монаха до того, что он возненавидел всех нуждающихся и молящих о помощи. И, в конце концов, сложив с себя это послушание, ушел совсем из монастыря.
Долго он бродил по югу России, желая поселиться в каком-нибудь монастыре. Но везде получал вежливый отказ от настоятеля.
Господь сжалился над монахом и привел его к владыке, с которым он был знаком. Отец-архимандрит поведал владыке все свои горести  и мытарства. Владыка же направил его на один запушенный приход – настоятелем.
Испытав все тяготы странника и просителя, архимандрит с великим усердием взялся устраивать «свой» бедный приход. Прихожане, видя рвение и усердие своего священника, со временем прониклись к нему уважением и любовью. В храм стали приходить и приезжать люди издалека, прослышав много хорошего про отца-архимандрита.
Любого странника и  путника священник принимал с особой теплотой и почтением. Со вниманием выслушивал, потчевал за своим столом, а когда не хватало места для ночлега, укладывал как дорогих гостей на свою кровать.
И прослыл отец-архимандрит в тех краях как милостивый и щедрый ко всем приходящим священник.

ТАИНСТВО ВЕНЧАНИЯ

Многие случаи, происходящие с людьми, влияющие на их судьбу и изменяющие их жизнь, подтверждают, что все в этом мире взаимосвязано как на земле, так и на небе.
Наш прихожанин Владимир, пожилой уже человек, покрытый сединой, с тяжелой походкой и сильно сутулящийся, поведал о себе такую историю.
А разговор начался с таинства венчания – его важности и значимости для человека.
Будучи молодым, Владимир познакомился с девушкой из украинского села. Приглянулся ее родителям. Прошло какое-то время, они поженились и уехали в Москву, откуда был родом Владимир. На родину супруги ездили в отпуск да на праздники. Родители старились и тихо уходили на вечный покой. Хоронили их на сельском кладбище, недалеко от железной дороги.
И вот как-то раз ехал Владимир на поезде из Москвы проездом через это село. Не доезжая до родных мест своей жены, он прикорнул и забылся легким сном. Приснилось ему это село, дом жены, живые родители. А в доме полным ходом идут приготовления к свадьбе: женщины копошатся у стола, мужики таскают лавки и стулья, дети мельтешат под ногами. Владимир спрашивает у отца: «А чья это свадьба?» Тот в ответ: «Так ваша!»
-    Я ж уже женат.
-    Женат-то, женат, да не венчан!

Поезд резко притормозил, Владимир очнулся, глянул в окно, а поезд идет как раз мимо сельского кладбища, на котором покоился отец.
И вспомнил Владимир, как, будучи живым, отец настаивал на их венчании при каждом приезде к ним. Тогда это его поразило и потрясло. Но дальнейшая беспечная жизнь притупила и стерла из памяти эти события. Забвение этих знамений привело к разгульной жизни, затем к разводу и к теперешней престарелой жизни с сожительницей.
В нашем разговоре Господь вновь освежил в его памяти те давние события и привел к размышлению о греховности своей жизни и неосвещенности теперешнего брака.

ВОРОБЕЙ-ЖИД

Записывал истории, а бывают еще легенды.
Легенда про воробья. Александр еще в детстве слышал, что воробья называют жидом, а почему – узнал только в свои 36 лет из одной книги.
Записал, как слышал.
Когда Иуда предал своего учителя Христа, жидовствующие фарисеи устроили над Господом суд и казнь.
Тогда римские воины приготовили для распятия Спасителя нашего крест и гвозди. Тогда вся природа сострадала Христу. Многие плакали, многие пытались облегчить страдания Иисуса: одна женщина подала ему полотенце, чтобы он отер свое лицо от заливавшего ему глаза пота; другой человек, видя, что Иисус падает под тяжестью креста, взял его крест на свои плечи.
Тогда солнце потускнело, земля вздрогнула.  Ласточки – эти милые птахи, которые так любят людей, что лепят свои гнезда на окнах, косяках и балконах человеческого жилья – они, возлюбившие Бога и поющие ему славу, унесли у палачей гвозди и разбросали их в поле, чтобы предотвратить распятие Христа.
А воробьи, единственные из птиц, не могущие ходить, а только прыгающие обеими ногами, словно связанные цепью, дерзнули полететь, отыскать в поле брошенные гвозди и принести их обратно к месту казни, где жиды уже радовались, что скоро избавятся от того, кто пришел спасти немощных, больных, нуждающихся и нас грешных.


ИСТОЧНИК

Историю эту я услыхал от одной пожилой женщины несколько лет назад. Она приехала в Москву к своим детям. Сама с мужем жила в Магадане. И она была непосредственным очевидцем всего того, что мне поведала:
- Появился недалеко от города никому доселе неизвестный источник, да такой глубокий, словно колодец в земле вырыт. А необычность его состояла в том, что ежели в него заглянуть, то будто увидишь там свою душу. Каждый видел что-то свое. Поэтому кто-то отходил от него сияющий, кто-то смущенный, а иной к этому источнику больше ни ногой.
Ну и потянулся народ к нему как к святыне, как к зеркалу, в которое сама душа смотрится. По городу только и разговору об источнике, да о чудесах его.
Городскому же начальству это народное поклонение пришлось не по душе. Все, что необъяснимо и не согласуется с их логикой не должно существовать. И вот решили они источник засыпать. Да долго не могли найти охотника до этого поганого дела.
Мой окаянный брат-пьянчуга согласился за бутылку завалить чудный колодчик.  Недолго и собирался, хвать лопату и бегом туда, видно с похмелья душа горела. И завалил-таки источник.
Но этим дело не кончилось.
Не много и времени прошло. Возвращался мой брат с работы по железной дороге. Поезд идет, а он шагает себе по обочине. И в одном вагоне железяка какая-то торчала. Зацепила она его за шиворот и потащила. Колотила она его об землю, пока до смерти не убила. В народе поговаривают, что Господь наказал и ударило его об землю столько раз, сколько он лопат земли побросал в источник.


СЛОВО БОЖЬЕ – ЛЕЧИТ, ЧЕЛОВЕЧЬЕ - КАЛЕЧИТ.

Манефины рассказы невольно обнажают личные воспоминания. Родители мои, рассказывая о начале своей супружеской жизни, вспоминали о тяжелых послевоенных временах. Отец вернулся с войны, в чём воевал. Всё его богатство – это флотский бушлат. Бабушка из дедовой одежды выделила отцу брюки и рубаху. Жили на частной квартире. Мама преподавала в вечерней школе, где теперь размещается СЮТ. Отец пошел на ЛаЗОТ (теперь ЛиАЗ). Родилась сестра Галина, да такая маленькая, что, когда её купали, то отец держал её на ладони одной руки, а другой поливал её из леечки.
Прошло три года. Страна ещё залечивала свои раны. Отец попытался продолжить учёбу (до войны он кончил только шесть классов). Мама устроила отца в вечернюю школу. Как они говорили, надолго. Отец был недюжинной силы. Выступал за заводскую команду по тяжелой атлетике, бывал и в призёрах. Получили комнатку в коммунальной квартире, в двухэтажном доме. Он и сейчас стоит на умирающей улице имени 30 лет ВЛКСМ.
Вот в это время и суждено было мне появиться или не появиться на свет. Мама, ссылаясь на трудности житейские, предлагала повременить, но отец настоял на моём рождении. Слава Богу!
Маму свою я любил и уважал. Но одно событие омрачило наши отношения на долгие годы, до самой маминой кончины. Мама к этому времени работала уже в восьмилетней школе. Я ходил в детский сад. И после детсада бежал в школу к маме за ключом от дома.
Однажды меня поймали два шалопая, которые учились у моей мамы в седьмом или восьмом классе. Для меня они были дядями. Один прижал меня к земле и крепко держал, чтобы я не вырвался, а другого заставил сорвать какую-то травку. И этой травинкой стал щекотать меня в носу и в ушах, приговаривая: «Вот теперь если мать тебя поцелует, то она умрёт!» Мне кажется, это продолжалось довольно долго. Я вырывался, кричал, а они хладнокровно продолжали свои дикие внушения.
В результате всего этого я не позволял маме целовать себя. Сначала, наверное, помня это событие, но с годами поистёрлось и затем совершенно забылось. Только возникшее препятствие продолжало стоять между нами, и мы долгие годы не могли его перешагнуть
Вспоминается несколько эпизодов из прожитого. Я отдыхал в пионерском загородном лагере. Мне было лет 8-9. Кончался родительский день. Родители рассаживалась по автобусам. Из детей кто-то плакал, просился домой. Все кругом прощались, родители целовали своих детей. Мама тоже прижала меня к себе и попыталась меня поцеловать, а я грубо отстранился, произнеся: «Слюнявить-то!», не оборачиваясь, ушел в свою дачку.
-    Ну и ребёнок  у вас, - говорили, сожалея, сидящие рядом с мамой. Каково было моей маме? Но дьявольское внушение определяло моё поведение и поступки.
Другой эпизод. Я служил в Советской Армии. Окончил учебку в Вышнем Волочке и был направлен на Дальний Восток в авиационный полк. Пересадка была в Москве, и у нас в запасе 6 часов. Я рванул домой. Электричкой - полтора часа. От вокзала до дома - километров пять. Голосую на шоссе. Останавливается крытая грузовая машина. Водитель машет мне в кузов. Понял. Обегаю машину сзади, но она полна едущих откуда-то женщин. Я стою смущенно - куда же лезть.
-    Солдатик, полезай, подвинемся!
Я взялся руками за борт, но подтянуться и перекинуть ногу уже не успел. Чьи-то крепкие руки подхватили меня вместе с вещмешком и лихо усадили в самую середину. С песнями и шутками меня вскорости доставили до города. Дома - мама и сестра. На круглом столе посреди комнаты стоит незабитая еще посылка, приготовленная для отправки мне. Сестра бросилась ко мне на шею. Мы не виделись полгода. Мама стояла по другую сторону стола, и это проклятое внушение стояло между нами и удерживало маму от страстного желания обнять меня и прижать к себе. Я сгреб посылку в свой солдатский вещмешок, и в обратный путь.
После армии увлекся психологией человека, его памятью, гипнозом, психоанализом. Это помогло мне вспомнить и понять, что же случилось с моей детской травмированной психикой, и как это отразилось на моем поведении и отношениях с мамой. Я был уже взрослым человеком, и у меня была своя семья, двое детей, когда я в одну из встреч с мамой признался ей в том, что случилось со мной в детстве. Она ответила мне только: « Я знала ». Милая моя матушка, сколько же пришлось пережить тебе горьких минут. Нам неведомо, за что же Господь попустил лишить маму нормальных нежных материнских переживаний. Я теперь с таким трепетом и особым волнением целую в макушку свою дочь! Она очень похожа на свою бабушку – мою маму – Климентьевну.
Понедельник накануне Радоницы. Господи, помяни во царствии твоем прежде усопших родителей моих – рабов Божиих Валентину и Владимира.

Не отнимай у меня моих рабских цепей.

Мы в мирской своей жизни привязаны к вещам, мечтам, идеям и порой становимся их рабами.
И кажется нам, что без этого не можем жить и страдаем, если не имеем или не можем совершить. Мы ненасытны своей плотью. Она хочет, требует, восстает, порабощает. Что мы будем собой представлять, если у нас отнять то, чем мы живем сейчас. На память приходит история, которую я наблюдал, будучи еще ребенком.
Жили мы в большом доме с огромным, по детским понятиям, двором. Квартира была коммунальная, с соседями. Жизнь протекала как бы на глазах у всех. Все всех знали. Если кто спрашивал, где живут такие-то да такие-то, то каждый из живущих в этом доме мог без труда указать подъезд, этаж и квартиру. Поэтому многое, что делалось в семьях, становилось достоянием двора.
Так вот, жила в нашем доме семья Костьяновых. Отец семейства работал на лошади. Звали его все Костьянычем. Мужичок был небольшого роста, щупленький, во рту – постоянно дымящая цигарка-самокрутка. На ногах – всесезонные кирзовые сапоги. Одет в выцветшую телогрейку. И был Костьяныч большой любитель до спиртного. Когда выпьет изрядно, заводил с детьми безобидные игры. Начнет в догонячки играть, сам на ногах еле стоит, малец, только что научившийся ходить, и тот убежит. Детворе-то весело оттого, что от взрослого дядьки убежать можно.
Когда же въезжал во двор на своей телеге, запряженной понурой лошаденкой, такой же щуплой, как и ее хозяин, то девчонки и мальчишки вылезали отовсюду, чтобы погладить тихо стоящую кобылу. Кто бок погладит, кто посмелее дотянется до челки. Совали ей в рот хлеб. Она, смешно шлепая огромными губами, осторожно брала ими протянутую корочку, заодно облобызав и руку дающего. Это был верх восторга. На это решался не каждый, потому что, глядя на обнаженные зубы и их размеры, многие не решались близко подходить спереди. Им оставалось лишь только широкое и безопасное место, откуда рос хвост.
Костьяныч, пообедав, взбирался на свои козлы, сооруженные из пустого ящика, грубо выругавшись на бессловесную скотину, катил со двора.
-    Костьяныч, прокати! – кричала детвора.
Костьяныч делал еле уловимое движение, обозначающее «валяй, братва». Братва не заставляла себя ждать, вмиг облепляла всю телегу. Нам это было за счастье, хоть и катиться дозволялось всего метров 30-40 до границы нашего двора.
И вот однажды мы как всегда играли во что-то во дворе. Вдруг из крайнего подъезда выбегает жена Костьяныча, в руках у нее чекушка (четверть бутылки водки). За ней несется разгневанный, матюкающийся Костьяныч. Видно женщина, доведенная до последнего постоянно пьяным мужиком, выудила у него из загашника эту четвертушку водки, в надежде на то, что хоть сегодняшний вечер будет без скандальной разборки.
Не желая ни за что расставаться с бутылкой и не обращая внимания на крики и угрозы мужа, который вопил: «Отдай, такая-растакая! Убью!» – она легко уворачивалась от пьяного Костьяныча.
Во дворе, между сараями, лежал огромный камень-валун. Женщина остановилась, на мгновение задумалась, затем размахнулась и шлепнула ненавистную чекушку о камень. Гладкая поверхность валуна стала мокрой от разливающейся по ней водки. Подоспевший Костьяныч замахнулся было на жену, но увидел, что то, за чем он гнался, медленно растекается по камню. Видеть такое было сверх его сил, он опустился на колени, обнял руками валун и стал облизывать быстро высыхающую поверхность булыжника. В этот момент мне было его жалко.
Теперь, когда прошло столько лет, как же мы похожи на Костьяныча: так же, как и он, цепляемся в этом мире за все бренное, ненужное нашей душе, но жаждаемое нашему телу.


ПОЗОРНЫЙ РУЛЕТ

Настя последнее время увлеклась чтением книг, погрузилась в новый для нее мир. Мы с Валентиной «отстегиваем» ей от зарплаты, и она, скопив подходящую сумму, бежит в книжный магазин за очередной книжкой. Скопление средств на книгу стало каким-то наваждением. Мелочь от сдачи стала перекочевывать  в книжный фонд.
Деньги в кармане всегда просятся наружу, желая быть потраченными на что угодно, и у кошелька «вырастают ноги», которые заворачивают в магазин, а глаза ищут что-то подходящее для имеющейся суммы. У Насти это выливалось в желание потратиться на жвачки, картинки, а теперь на книги, у нас – на что-нибудь для ремонта квартиры.
Когда я вспоминаю свое детство, передо мной встает одна картина, и весьма неприглядная. Жили мы тогда в старом доме с соседями, на четвертом этаже. Мама часто поручала мне покупку хлеба, котлет, яиц и т.д. Иногда оставшаяся мелочь заваливалась в кармане. В то время в хлебном магазине продавался сладкий рулет, этакая закрученная сдоба с повидлом. Купленный рулет ровно разрезался на четыре части, каждому члену нашей семьи. Это было очень вкусно, и мне казалось, что съедался он уж слишком быстро, не удовлетворяя желания. И вот я втайне ото всех купил такой рулет. Даже помню его старую цену- 60 копеек. Это довольно дорого, учитывая, что батон стоил тогда 13 копеек. В комнате никого не было: мама с отцом на работе, сестра еще не пришла из школы, и я остался один на один с рулетом и страстным желанием съесть его целиком. Четвертушку я проглотил мигом, еще четверть- с большим удовольствием, но насыщение наступило значительно раньше, чем я думал. Оставшаяся часть никак не хотела лезть в горло. Вот только здесь я осознал всю позорность своего поступка. Оставлять обгрызенные остатки рулета никак нельзя. Осуждающие глаза мамы и тяжелое молчание отца были бы страшной пыткой. Но я ошибался. Пытка совести была более тяжелой. Я метался: куда же его девать, где же запрятать свой позорный рулет. Он лез в глаза, он жег мне руки. В голове только и стучало: куда же деть, что делать? Доедать его мне было противно - и я выбросил его в оконную форточку. Мне казалось, что находившийся во мне рулет виден со всех сторон, что все догадываются о том, что я сделал, но только осуждающе молчат.
Прошло много лет, прежде чем я решился сознаться в содеянном маме. И вот теперь с трудом пишу об этом, будто совершил его только вчера.


МАМА


В последние  годы  жизни  моей мамы мне все чаще доводилось  подолгу  с ней беседовать. Старая ее  болезнь, язва желудка, все чаще и  все сильнее приковывала  ее к постели. И вот навещая  ее по  причине  нездоровья   мы  часами   просиживали  вместе.
Однажды   она рассказала мне  свой  давний  сон, который  приснился  ей  лет  тринадцать  назад, во время  сильного обострения  язвы. Состояние  было  критическое. Язва  сильно кровоточила, но  мама  отказалась  от  оперативного  вмешательства.  Она  почему – то  считала,  что  согласившись  на  операцию,  долго  не  проживет.
Так  вот  снится   ей, что  она  умерла. И  привели  ее  к  каким-то  людям, которые  как будто  решают  ее  дальнейшую   судьбу. Один  докладывает   другому :  рассказывая  о  ее  жизни,  ее  делах, что  старалась  жить  со  всеми  в  мире, обид  на  людей  не  держала, вреда  никому   не  причиняла.  Куда  ее, ведь она  из неверующих: Бога  не  знает  ?
-Ну тогда  пусть  сначала  определится,  был  ответ.
После  этого  мама  пошла  на  поправку   и  прожила  13 лет  до  очередного   и  последнего  приступа.  Маме  шел  75  год,  болезнь  иссушила  ее  тело,  она  таяла  на  глазах.  Мы  все  чаще  заговаривали  с  ней  о  Всевышнем.  Она  начала  читать  духовную  литературу,  которую  я  ей  приносил.В  доме  появились  иконы  святых. И она  уже  их  не  переворачивала,  когда приходили  соседи.
Однажды  мама  сказала  мне,если  выкарапкаюсь  на  этот  раз  , буду  ходить  в  церковь. Я  рад  был  слышать  это  от  нее .Мне  очень хотелось  привести  маму  на службу  в  Ильинское.
Но  Господь  рассудил  иначе.  Мама  не  перенесла  операции.
Отпевали  в  храме  святителя  Николая,  что  стоит  в  деревне   Кабаново. Служилась  литургия   с  исповедниками  и  причастниками. И  всю  эту  службу  Господь  сподобил  простоять  и  моей  маме  в  первый  и  последний   раз.
Слава  тебе  Боже, слава  тебе !


Отца я помню …

Отца я помню, как капитального мужика. Который попусту не станет нервничать и раздражаться. Был дюжим и коренастым. Волосы зачесывал назад, обнажая лобастую голову, посаженную на короткую шею. Ладони огромные /две моих/ с короткими и толстыми пальцами, как сардельки. Многие  считали его угрюмым и мрачным, человеком с тяжелым характером. Он был крайне немногословен. Говорил короткими фразами. Но весомыми и однозначными. ДА – да. Нет – нет. Мне мало, что известно о его жизни. Сам он почти ничего не рассказывал. На мои расспросы  он отмахивался ,говоря, что все это слишком тяжело и мне еще рановато. Потом, как –нибудь. Это как-нибудь так и не наступило. Отец рано ушел из жизни. Война наложила свои рубцы и отметины. Отец часто по ночам  бредил в голос, т.е. проговаривал четкими словами. Или тяжело стонал. Я слышал, как мама будила его, боясь, что крики отца напугают нас с сестрой. Она успокаивала отца, и он снова забывался во сне. Мне казалось, что слезы душили его в эти моменты. Что же нужно было притерпеть такое, что могло заставить плакать такого сильного мужчину, как мой отец?
Отца своего я любил и уважал, Все, что во мне есть мужское, это от него. Я многим ему обязан.
Кто-то из мудрых сказал о роли отца в воспитании  - Отец воспитывает детей не словами, а поступками  и своим отношением к жизни.
Вот несколько эпизодов, которые хранятся в моей памяти  с детства и которые сформировали мое отношение к отцу.
Отец никогда меня не лупил. Хотя я не могу сказать, что я был из послушных. Но когда мама просила отца вмешаться  в мое воспитание, т.е. чтобы я почувствовал своими ягодицами мужскую руку. Отец говорил  - Мать ты уж как нибудь сама. Я же если возьмусь, то не побью, а покалечу. И я это чувствовал, что это может случиться. Это наверное и вразумляло.
Двор, в котором  проходило наше детство, жил по своим правилам и неписаным законам. Хороши ли они были или не, не мне судить. Они были и с ними нужно было считаться. Среди мальчишек складывались свои патцанские отношения. Спорные вопросы порою решались силой. Если своих не хватало, то подключались силы со стороны. Тогда обиженный кричал на весь двор:
-М-а-а-а-м или  п-а-а-а-п! А че он то-то и то-то!
В окошко выглядывало лицо, орущее в ответ угрозы обидчику. Но бывало , что высовывались не только в форточку , но и выскакивало во двор, наводить нарушенный порядок, размахивая половыми тряпками и кулаками. Тут уж спасайся кто может. Попадало всем, кто замешкался.
Раз я сам попал в подобную ситуацию. После  несправедливо понесенной обиды, я побежал жаловаться отцу. Отец выслушал меня до конца. После чего сказал:
-Сиди дома.
-Но я же хочу гулять!  - недоумевал я.
-Иди, гуляй. Но если придешь еще жаловаться, то всыплю, и будешь сидеть дома. Если не можешь играть во дворе.
Когда я уже учился в 9-10 классах, друзья мои начали покуривать. Где-то наскребали деньжат, и в тайне от родителей, чадили. Я своих сигарет никогда не имел. Но за компанию бывало, мусолил. Мама как-то почувствовала от меня этот запах. Со мною не стала разговаривать. Рассказала отцу и попросила, чтобы он строго поговорил со мною. Отец давно и помногу курил. Довольно крепкие папиросы: «Бело-мор канал», «Север», «Прибой».
И вот мама говорит мне:
-Тебя отец зовет.
Отец сидел на кухне и курил перед раскрытым окном. Я вошел. Отец указал мне на стул. Я сел. Отец пододвинул ко мне начатую пачку папирос.
-Кури – предложил мне отец.
-Отец, я не курю, – выпалил я.
-Хорошо! Молодец! Но давай договоримся так, если надумаешь начать, то я покупаю курева на двоих. Курить будешь при мне. И чтобы в подворотнях я тебя не видел. Понял?!
-Да! Понял!
Мать, слыша весь наш разговор, с обидой высказала отцу, что вместо того, чтобы запретить, он разрешил мне открыто курить. Отец на это ответил только:
-Посмотрим.
Моих друзей отхлестали бы, если узнали, что они уже дымят. А мне, равнодушному к куреву – разрешили. Обо всем об этом  я не без гордости поведал своим друзьям. Они мне, конечно, не поверили, зная моего отца и мать.
Я не могу сказать, что возобладало во мне – нежелание курить, или невозможность переступить какую-то   незримую черту. Сесть  рядом с отцом, вытянуть из пачки папиросу, покрутить ее в пальцах, резко дунуть в нее, смять крестообразно два раза  у основания  и прикурить из рук отца.
Прошли годы, и эта черта сохранила меня от одной из пагубных привычек человечества.
Низкий тебе поклон и светлая о тебе моя память, Отец!

Баб Дуня

Одной из соседок нашей коммуналки  была  баба Дуня. Несколько ярких эпизодов из моего детства были связаны именно с этой верующей женщиной.
По каким-то неведомым для меня праздникам, которые почему-то многих не касались, наша коммуналка  как-то по-особому преображалась. Вокруг витала какая-то непривычная и непонятная обстановка. И центром  всего происходящего  являлась  наша баб Дуня. Будучи тихой и  неприметной  она как-то особенно преображалась  в эти дни. Никто не противился ее действиям, никто не возмущался и не роптал. Если не участвовал , то и  не мешал. Необычность всего этого состояла еще в том, что родители  нам ничего не объясняли, а молча принимали все как есть. Для нас же  считалось достаточным и того, что мол так надо, баб  Дуня человек  пожилой  - она лучше знает  что и как.
Баб Дуня все совершала сама. Иногда, ни с того ни с сего, угощала  нас всех  блинами. Иногда торжественно обрызгивала   все углы и закоулки нашей большой коммуналки. Доставалось и нам. А мы с визгом носились  обрызганные, утирались рукавами, но понимали ,что это совсем не игра. В какое-то время  коммуналка украшалась ветками распустившейся вербы или березы. Баб Дуня  самолично рассовывала  и вставляла их за притолоку  каждой двери. И баб Дуня  при этом светилась от какой-то неведомой для нас радости.

Во двор, в те времена, часто заходили  нуждающие люди – погорельцы, нищие. Мы беззлобно, по-детски, наблюдали за ними. Они были из какого-то  другого мира,  в котором  что-то случается, в котором люди чего-то лишаются.
Один раз, средних лет нищенка, появилась  в нашем дворе. Обходя квартиры, с просьбой подать что-нибудь, она дошла и до нашего этажа. На ее стук дверь открыла  баб Дуня.  Поохав над сердобольной просительницей, баб Дуня вынесла ей большой  ломоть белого хлеба. И со словами «храни тебя  Бог» вложила ей в руки. Когда дверь закрылась, нищенка, не долго думая, с раздражением, запуливает эту горбушку вниз по лестнице.  И что-то зло бурча себе под  нос, спустилась во двор.
Мы под впечатлением увиденного, понеслись к баб Дуне. Хлеб  в то время  редко валялся просто так. К нему тогда было особое отношение. Для нас он становился лакомством, если его поливали подсолнечным маслом и посыпали сверху сахарным песком.
-    Баб Дунь! Баб Дунь! А ты знаешь, что сделала нищенка? Что она сделала с твоим хлебом?  - захлебываясь от волнения, кричали мы.
Ну, говори.
Она швырнула его ! Она его бросила!
И мы показывали, как она размахивалась и как бросала  бабДунин  хлеб.
Мы думали, что баб Дуня разделит с нами  это детское  возмущение, пойдет и
сделает что-нибудь. А она спокойно говорит:
-    А он уже не мой. И Бог ей судья.  И вновь занялась своими бабушкинскими делами.
Для нас это был урок. Оказывается, что даже Такие поступки, да совершаемые Взрослыми людьми, отдаются на суд неведомому Богу.


МИЛОСТЫНЯ ОТ НАСТИ.

Возвращался я как-то домой  из Ильинского на электричке. В кармане было немного денег. Думал купить Насте какой–нибудь вкусный подарочек в киоске при вокзале. Да что-то мне помешало или что-то меня удержало.
Вагон почти пустой. Ехало несколько человек с работы и группа беженцев со Средней Азии. Две семьи. В одной мужчина, женщина и двое детей: девочки – одной лет 14-15, другой – 7-8. Вторая семья помоложе: муж, жена в положении и с грудным ребенком на руках.
Девочки сидели за моей спиной, что-то щебетали и пели на своем толи туркменском, толи таджикском языке. Одеты по южному: мужчина в стеганом халате, дети в пальтишках, на голове повязано несколько платков.  Девочка помладше от скуки иногда ходила по вагону и заглядывала под сиденья, как будто что-то искала. Глазки черные, любопытные. Я читал и краем глаза наблюдал за ней. Пройдя весь вагон, она вернулась обратно, остановилась у кресла напротив меня. Легла на край сиденья и, опустив голову под сиденье, что-то там рассматривала. Потом потянулась туда рукой и, что-то там оторвав. Сунула себе в рот. Это была жевательная резинка.
Бедный ребенок, гонимый жестокими обстоятельствами от родных мест, лишенный нормального питания, отдыха и воспитания. Жизнь на колесах и вокзалах. Жестокость человеческая не имеет границ.
Мы уже подъезжали к Орехово. Многие уже готовились к выходу. Стали собираться и беженцы. Мужчина помогал девчонкам надевать на плечи не то мешки, не то сумки с лямками. Женщина держала в руках связанный в платок нехитрый скарб. Все, что они смогли унести с собой, спасаясь от лихих людей.
Молодая беременная женщина одной рукой прижимала к своей груди закутанного младенца, в другой держала сетку с яичками, кем-то, наверное, пожертвованными Христа ради. Я покопался в карманах, достал, что в них было, догнал выходящих. Женщина взглянула мне в глаза, и я, не говоря ни слова, вложил ей деньги в карман ее стеганого халата и перекрестил ее. Она по-русски сказала спасибо.
Да поможет Вам, бедные вы мои люди, наш Господь и Пресвятая Дева Мария. Да усмирятся страсти людские, да вернется мир и покой на их родную землю. Да обретут дети свою Родину.
Вот так сладкий мой подарочек превратился в Настину милостыню.
Я думаю, она поступила бы также.

Слава Богу!

 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

Авторизация